- Я? Преувеличиваю?! Ну, да, в ваших глазах, разумеется, ничего не значит, что меня посадили в тележку с недостойными женщинами и хотели отправить в исправительный приют, - меня, никогда никого не принимавшую у себя, кроме цвета буэнос-айресского общества!.. Я, впрочем, отлично знаю, что меня только для вида обвинили в дурном поведении и что это была только месть за мои всем известные политические убеждения. Я постоянно общалась с унитариями; у меня бывали министры, адвокаты, поэты, доктора, писатели, - словом, все выдающиеся люди нашего города. За это наш тиран и вписал мое имя в список женщин, подлежавших высылке из Буэнос-Айреса, по декрету негодяя Анчорены, этого старого Тартюфа, этого бессовестного ростовщика, на которого не даром написано известное вам четверостишие...
- Кстати сказать, прелестное, - вставил дон Мигель.
- Не правда ли?..
- Да, я сделалась жертвой этих грубых, невежественных головорезов исключительно за свои политические убеждения, а может быть, и за мою любовь к литературе. Я заметила, что этот дикарь, Анчорена, преследовал всех посвятивших себя, подобно мне, изящным искусствам. Все мои друзья были сосланы... О, как хорошо жилось нам при Вареласе и Галлардосе! Миновало это прекрасное времечко, исчезло навеки!.. Помните, дон Мигель, какое тогда было блаженство?! Разгорячившись, донна Марселина спустила с плеч свою шаль, отерла выступивший на ее красном лбу пот и грациозно обмахивалась платочком.
- Что было, то прошло, донна Марселина, - проговорил дон Мигель по возможности серьезным тоном, опустив вниз свои смеющиеся глаза. - Действительно, новое правительство поступило с вами крайне несправедливо...
- И бесчеловечно! - договорила посетительница.
- Но все-таки вам удалось избежать страшного позора, благодаря вашим крупным связям...
- Да, слава Богу, один из моих лучших друзей, занимающий высокое положение, сжалился надо мной. Он видел во мне только невинную жертву варварства, составляющего, по выражению Руссо, самое ужасное зло в мире и низводящего человечество до уровня животных! - с пафосом воскликнула донна Марселина, любившая щегольнуть своей начитанностью.
- Руссо совершенно прав, и мир должен быть ему глубоко признателен за то, что он внес эту новую и поучительную истину.
- О, да, Руссо - один из величайших гениев, и я знаю все его произведения наизусть!.. Вы не поверите, какая у меня память: недавно я видела две трагедии и сразу запомнила все их содержание!
- Это, действительно, замечательно!
- Не правда ли? Хотите, я продекламирую вам монолог Бидоны или Креона, начинающийся словами: "Грустная судьба..."
- Нет, благодарю вас, донна Марселина. Пожалуйста, не трудитесь, - с живостью перебил дон Мигель.
- Как угодно, - обиженно проговорила гостья.
- Что вы читаете в последнее время, донна Марселина?
- Кончаю "Дитя карнавала", после того, как прочитала "Люсинду", которую теперь читает моя племянница.
- Прекрасно!.. Кто это снабжает вас такими хорошими книгами? - спросил молодой человек, устремив на свою собеседницу спокойный и пристальный взор.
- Лично меня никто не снабжает ими. Это патер Гаэте приносит их моей племяннице.
- Патер Гаэте?! - повторил дон Мигель, разражаясь, наконец, долго сдерживаемым смехом.
- Да. Но что же тут смешного, сеньор дон Мигель? - недоумевала гостья. - Я ему очень признательназа это. Он человек просвещенный и говорит, что молодым девушкам следует читать все, как хорошее, так и дурное, чтобы раньше узнать жизнь и не попасть впоследствии впросак, как нередко случается с теми, которых держат в полном неведении.
- Против верности этого взгляда я ничего не могу возразить, донна Марселина; но чего я никак не могу понять, так это того, что вы, с вашими твердыми, непоколебимыми политическими убеждениями, дружны с этим, хотя и достойным священником, зато ярым федералистом.
- Я каждый день упрекаю его в этом грустном заблуждении...
- А он вам что на это говорит?
- Смеется, поворачивается ко мне спиной и уходит с Гертрудитой читать.
- Гертрудита? Это что еще за особа у вас?
- Это новая племянница, которую я с месяц тому назад взяла к себе в дом.
- Господи! Да у вас племянниц больше, чем было у Адама внуков от Сима, сына Каина и Ады!.. Читали вы когда-нибудь "Библию", донна Марселина, а?
- Нет, сеньор, не приходилось.
- Ну, а "Дон-Кихота", наверное, читали?
- Тоже нет.
- Жаль. Этот Дон-Кихот был славный малый, удивительно похожий лицом и умом на генерала Орибу. Он всегда говорил, что ни одно благоустроенное государство не может существовать без одного ремесла, т. е. именно того, которым вы занимаетесь.
- Разве мое покровительство бедным племянницам может быть названо ремеслом?
- У большинства людей удивительно извращенные понятия, донна Марселина.
- Это верно!.. Но не обращать же мне на это внимание, когда я сознаю, что не делаю ничего дурного, а, напротив, только благодетельствую бедным девочкам, для которых я служу единственным убежищем.
- Гм!.. А что будет с вами, донна Марселина, если уважаемый патер найдет у вас то, что нашел я, когда явился к вам в первый раз по рекомендации сеньора Дугласа?
- О, я тогда, конечно, погибну! Но ведь патер Гаэте не так любопытен, как дон Мигель дель Кампо, - проговорила гостья. -Мое любопытство было вызвано вами же, - оправдывался молодой человек. - Припомните-ка обстоятельства этого дела, донна Марселина. Я пришел к вам с целью написать письмо, которое вы должны были передать одной особе. Чтобы написать его, я попросил у вас бумаги, пера и чернил. В это время кто-то постучался к вам в дверь, и вы наскоро толкнули меня в свою спальню, говоря, что я там найду все необходимое для письма. На столе у вас ничего подходящего не оказалось, поэтому я открыл ящик и...
- И не должны были читать то, что там нашли, молодой повеса! - досказала донна Марселина медоточивым голосом, как она всегда делала, когда дон Мигель заводил беседу о своей находке, то есть при каждом их свидании.
- Как же было мне противостоять искушению, когда я вдруг совершенно неожиданно увидал там монтевидеоские журналы!
- Присланные мне моим сыном, как я уже много раз говорила вам.
- Да, ну, а письмо?
- Письмо?.. О, это злосчастное письмо! Из-за него меня бы расстреляли эти варвары!.. До сих пор я не могу простить себе этой неосторожности, едва было не стоившей мне жизни!.. Но скажите мне, пожалуйста, дон Мигель, что вы сделали с этим письмом? Сохранили вы его?
- Не понимаю, как вы осмелились написать, что лишь только Лаваль вступит в Буэнос-Айрес, то в тот же день всем женщинам семейства Розаса отрежут носы? - продолжал дон Мигель, будто не слыхав вопросов своей собеседницы.
- Что делать, увлеклась своим справедливым негодованием! В сущности, это были одни пустые слова, как вы и сами понимаете, дон Мигель... Ну, так как же, сохранили ли вы это письмо или уничтожили? - приставала донна Марселина, силясь изобразить на своем обрюзгшем лице что-то вроде улыбки.
- Я уже сказал вам, что взял тогда это письмо, чтобы спасти вас.
- Вы бы лучше разорвали его.
- Этим я сделал бы страшную глупость.
- Почему же?
- Потому что я тогда лишился бы возможности фактически засвидетельствовать ваш патриотизм в случау переворота. Я забочусь о том, чтобы ваши услуги, которые вы оказываете мне, были впоследствии достойно вознаграждены.
- Только с этой целью вы и бережете письмо?
- До сих пор вы не давали мне повода беречь его для какой-нибудь другой цели, - отвечал дон Мигель, подчеркивая каждое слово.
- Поверьте, дон Мигель, что я никогда не подам вам повода желать мне зла! - воскликнула бедная женщина, вздохнув с облегчением.
- Тем лучше для вас, - равнодушно промолвил молодой человек. - Однако, поговорим лучше о чем-нибудь другом... Видели вы в последнее время Дугласа?
- Видела третьего дня, в тот же вечер он взял к себе на борт пять человек, из которых двое были рекомендованы мной.
- Вам нужно будет повидаться с ним сегодня.
- Сегодня?
- Да, и притом немедленно.
- Хорошо. От вас я пройду прямо к нему.
Дон Мигель отправился в свой кабинет, взял там письмо, которое он ночью положил под чернильницу, вложил его в чистый конверт, обмакнул перо в чернила и снова возвратился в спальню.
- Вот, - сказал он, подавая донне Марселине конверт с письмом и перо, - напишите на этом конверте адрес.
- Зачем же я буду...
- Я вам говорю - пишите: "Сеньору Дугласу".
- Больше ничего?
- Больше ничего.
- Извольте, написала, - проговорила донна Марселина, надписав то, что ей было велено и возвращая перо.
- Хорошо. Теперь идите к сеньору Дугласу, отведите его в сторону, если он не один, и отдайте ему от моего имени это письмо.
- С удовольствием, сеньор, но...
- Спрячьте письмо хорошенько у себя на груди.
- Готово! Можете быть покойны, не пропадет.
- Вот еще что, донна Марселина...
- Что прикажете, дон Мигель?
- Завтра или послезавтра, от двенадцати до половины первого пополудни, я буду у вас в доме и желаю, чтобы у вас никого не было. Поняли?
- Сделайте одолжение, сеньор. Я в это время поведу своих племянниц гулять. Но как же быть с ключами?
- Ах, да! Я об этом и не подумал... Вот что: позовите сегодня слесаря и прикажите ему сделать двойные экземпляры ключей. Пусть он сделает их обязательно сегодня же, а завтра утром вы пришлите их мне... Я у вас буду вечером, часов в шесть; вы можете вести своих племянниц в церковь к вечерне. В темноте я меньше рискую быть узнанным кем-нибудь.