- Это очень долго. Заставьте своего секретаря поработать так, чтобы пакетбот мог отплыть завтра после полудня... вернее говоря - сегодня, потому что уже четыре часа утра.
- Хорошо, пакетбот отправится сегодня в шесть часов вечера, ваше превосходительство.
- Очень благодарен. Покойной ночи, сеньор Спринг, - произнес диктатор, слегка наклоняя голову.
Отвесив несколько поклонов, посланник удалился.
- Корвалан, проводите сеньора Спринга! - приказал диктатор.
- Сеньор! Что это вы приказали сделать с еретиком? - закричал мулат, очнувшись от своей дремоты. Ему показалось, что английского посланника повели на казнь.
Но Розасу было не до разговоров, сев на свое место, он положил перед собой на стол письмо, подпер руками голову и стал внимательно перечитывать его, вдумываясь в каждое слово. По мере того, как он читал, глаза его наливались кровью, на лбу напрягались жилы, а лицо, попеременно, то бледнело, то краснело.
Немного спустя, он грубо выгнал мулата, заперся в своем кабинете и принялся шагать от одной двери к другой. Он скрежетал зубами, потрясал кулаками, топал ногами, проявляя порывы самого необузданного бешенства.
Глава XI
ДОННА МАРСЕЛИНА
Утро пятого мая было ясное, и свежий ветерок, пропитанный запахом фиалок и жасмина, в изобилии росших на песчаных равнинах Барракаса, разгонял густой и сырой ночной туман.
В течение всего апреля шли проливные дожди, как будто сама природа хотела способствовать невзгодам, обрушивавшимся на аргентинский народ, и пятое мая было первым хорошим днем за длинным периодом ненастья.
В городе все еще было тихо, хотя ослепительно-яркие солнечные лучи давно уже заливали его. Аристократический Буэнос-Айрес, по справедливости прозванный Афинами Южной Америки, еще спал, точно желая как можно дальше отодвинуть от себя заботы дня.
В глубине его широких и прямых улиц, под навесами зданий, кое-где еще виднелись последние тени, но вскоре перед победоносно наступавшим на них ярким дневным светом должны были исчезнуть и они.
По бирюзовому небу плыли легкие перламутровые и золотистые с розовыми краями облачка, отражавшиеся в зеркальной поверхности Ла-Платы.
Но вот послышался глухой, монотонный стук тележек пригородных поставщиков, привозивших продукты на рынок, начали открываться лавки, зашмыгала прислуга вперемежку с другим мелким людом: город просыпался и приступал к своей обычной деятельности.
Из одного дома на улице Виктории вышел высокий, худой и желтый человек лет пятидесяти и направился к рынку, тяжело опираясь на толстую палку, без которой, казалось, он не мог сделать ни шагу.
Он двигался медленно, с видом человека, вышедшего только подышать свежим утренним воздухом, полюбоваться на давно уже не виданное ясное небо и, кстати, показать свой новый ярко-красный жилет и свои федеральные значки, красовавшиеся у него на груди и на шляпе.
Руки этого человека, очевидно, были очень слабы, потому что он то и дело ронял свою индийскую трость с набалдашником из слоновой кости, которая каждый раз откатывалась назад, так что ему нужно было постоянно оборачиваться, чтобы поднять ее, причем он быстро оглядывал все пройденное им пространство.
С чисто ангельским терпением, подобрав чуть не в тридцатый раз злополучную трость, выскользавшую из его дрожащей руки, старик остановился перед домом дона Мигеля дель Кампо.
На минуту старик в изнеможении прислонился к стене дома, вытащил из кармана платок и начал отирать им свои ввалившиеся щеки и лоб, все время не переставая зорко оглядываться по сторонам. Дав пройти двум разносчикам и женщине с пустой корзиной в руках, он подошел к двери дома и, не воспользовавшись великолепным бронзовым молотком в виде львиной головы, осторожно стукнул в дверь три раза тростью.
Между тем хозяин дома, дон Мигель, уже встал и одевался с помощью своего верного Тонилло, успевшего выполнить все поручения, данные ему ночью его господином.
- Донна Аврора сама приняла от тебя цветы? - спрашивал дон Мигель, расчесывая свою темно-русую бородку, разделенную пополам на подбородке, согласно предписаниям федерации, старавшейся установить однообразие даже в наружности своих членов.
- Сама, сеньор, - отвечал Тонилло.
- А письмо?
- Письмо она тоже приняла вместе с цветами лично.
- А ты не заметил выражения ее лица: довольное оно было или нет?
- Кажется, довольное сеньор. Но письмо ее сильно удивило, и она спросила, что произошло.
- Бедняжка!.. Как она была одета? Говори мне все... Что она делала, когда ты явился к ней?
- Сеньорита стояла во дворе перед жасминовым боскетом и разворачивала свои папильотки...
- О милая кокетка! Ну, а потом?
- Потом... да больше ничего, сеньор.
- Как ничего! А в чем она была одета? Я же тебя именно об этом и спрашиваю.
- В белом с зелеными полосками пеньюаре, накинутом на плечи.
- А!.. Ну, теперь я ясно могу себе представить ее и счастлив на весь день... Она восхитительна в белом! А потом что?
- Более ничего, сеньор.
- Ты дурак, Тонилло!
- Но, сеньор, на донне Авроре, право, более ни чего не было.
- Этого быть не может. Ножки ее во что-нибудь были обуты... в туфельки или в ботинки? А на шее у нее, наверное, была какая-нибудь косыночка, ленточка или, вообще что-нибудь в роде этого, что обыкновенно надевается молодыми доннами. Ты должен был все заметить: ведь ты знаешь, что я заставляю тебя передать мне в точности каждую подробность, касающуюся донны Авроры.
- Виноват, сеньор, я...
- Ну, хорошо, оставим это и перейдем к другому… Кого ты еще видел у нее в доме?
- Ее горничную и дона Кандидо.
- А! Моего учителя чистописания, доброго гения моих ученических тетрадей! Говорил ты с ним, Тонилло? Узнал, зачем он туда приходил?
- Говорил. Он сказал мне, что ему очень нужно было вас повидать и что он был здесь в шесть часов утра, но не достучался; потом он заходил в семь часов, но опять не мог достучаться. Теперь он ходит по окрестностям, выжидая, когда можно будет видеть вас.
- Черт возьми! Очевидно, он еще не бросил своей привычки мучить меня... Хотел поднять меня в шесть часов, чтобы поболтать! - Когда он опять придет, попроси его в кабинет, а донну Марселину можешь ввести сюда.
Сделав это распоряжение, дон Мигель надел синий шелковый халат, который очень шел к нему.
- Ввести ее сюда? - спросил Тонилло, боясь, что ослышался.
- Да, именно сюда, мой целомудренный дон Тонилло. Я кажется, говорю с тобой на понятном языке. Когда донна Марселина придет, смотри, чтобы и эта дверь была хорошо затворена, и дверь в кабинет... Да вот и она! Пойди, встреть ее, - добавил дон Мигель, услыхав шелест шелкового платья.
Через минуту в спальню вошла дама в зеленом шелковом платье и мериносовой желтой с черной каймой шали, спускавшейся до самых пят. На голове у нее был громадный красный бант, а в правой руке она осторожно держала кончиками пальцев белый батистовый платок с вышитыми на углах красными амурами.
Когда-то эта дама, наверное, была очень хороша, судя по ее большим черным глазам, даже теперь, несмотря на ее сорок восемь лет, не утратившим своего блеска, и по изящному профилю ее лица; но сильная седина в черных волосах, дряблость щек и полуввалившийся рот лишали ее всякой приятности.
В довершение всего этого, она была очень высока и слишком полна.
Дон Мигель принял свою гостью сидя и с той банальной улыбкой, которая свойственна аристократам в отношениях с людьми низшего происхождения.
- Вы мне нужны, донна Марселина, - проговорил молодой человек, указывая гостье на стул против себя.
- Я всегда к вашим услугам, дон Мигель, - слащавым голосом ответила дама, жеманно опускаясь на стул и расправляя складки своего широчайшего платья, шуршавшего при малейшем ее движении.
- Как ваше здоровье и что у вас дома? - осведомился дон Мигель, никогда не приступавший к серьезному разговору прежде, чем не узнает всего, что было на душе у его собеседника.
- Ах, сеньор, я совсем потеряла голову! - воскликнула донна Марселина, обрадовавшись возможности высказаться. - Я хотя и очень грешна, но жизнь в Буэнос-Айресе все-таки кажется мне чересчур тяжелым наказанием.
- Это будет вам зачтено на том свете, - сказал молодой человек, полируя свои ногти с совершенно равнодушным видом.
- Есть люди гораздо грешней меня, но они, наверное, попадут в рай без особенных мучений.
- Кто же именно эти люди, по вашему мнению?
- Да хоть бы те, которых вы знаете, сеньор.
- Я очень забывчив, донна Марселина, и положительно не в состоянии никого припомнить, к кому могли бы относиться ваши намеки.
- Ну, значит, мы с вами в этом не сходимся, сеньор дон Мигель; кое-чего я никогда не забуду, хотя бы прожила двести лет.
- Напрасно: ваша религия учит нас забывать все дурное и прощать нашим врагам.
- Прощать врагам! Это после всех оскорблений, которым они меня подвергли, загрязнив мою репутацию, смешав меня с существами, составляющими позор нашего пола, - нет, никогда! У меня в этом случае сердце Капулетти!
- Ах, донна Марселина, вы всегда преувеличиваете, когда речь заходит на эту тему! - проговорил молодой человек, делая над собой громадное усилие, чтобы не расхохотаться при таком странном сравнении своей собеседницы.