- Ничего, ваше превосходительство.
- Хорошо. Отдай ему назад вот это его прошение, которое он мне вчера представил, и скажи,чтобы он переделал его и оставил на бумаге поля, а в другой раз не забывал бы распоряжений правительства.
- Слушаю, ваше превосходительство.А потом можно отпустить его?
- Можно. Он уже двенадцать часов ничего не ел и теперь достаточно напуган. Это научит его уважать мои распоряжения.
Корвалан с поклоном повернулся и, выйдя из залы, направился в комнату, где, как мы уже говорили, сидел в задумчивости человек, одетый в черное.
Глава VII
ОТЕЦ И ДОЧЬ
После ухода старика Розас помолчал немного, потом снова обратился к первому секретарю:
- Сделаны извлечения из сообщений из Монтевидео?
- Сделаны, ваше превосходительство.
- И доклад полиции?
- Отмечен, ваше превосходительство.
- В котором часу хотели они сегодня сесть на судно?
- В одиннадцать.
- А теперь без четверти двенадцать, - проговорил диктатор, взглянув на свои карманные часы. До сих пор нет никаких донесений; должно быть, они побоялись выполнить свой замысел, - прибавил он вставая. - Ну, можете уходить... А это еще что за черт? - вскричал он, заметив свернувшегося клубком на полу человека в монашеской рясе. - А, отец Вигуа!.. Не угодно ли вашему преподобию проснуться!
И диктатор нанес сильный удар монаху ногой в бок.
Монах с пронзительным криком вскочил на ноги и чуть было опять не упал, запутавшись в рясе. Секретари удалялись один за другим, подобострастно улыбаясь на грубую выходку его превосходительства.
Розас остался один с мулатом, который отличался маленьким ростом, порядочной толщиной, широкими плечами, громадной головой, лицом с жирными щеками, низким и узким лбом, едва заметным носом и маленькими, заплывшими жиром глазами; вся его безобразная физиономия носила печать глупости и низости.
Это был один из тех кретинов, которыми Розас любил забавляться в минуты досуга.
Бедный мулат, с видом бессмысленного, побитого животного, таращил свои испуганные глаза на диктатора и почесывал ушибленный бок.
Розас смеялся во все горло, стоя перед ним, когда возвратился старик Корвалан.
- Как это вам понравится, - обратился к нему диктатор: его преподобие изволил спать, пока я работал!
- Это очень дурно, - ответил с прежней невозмутимостью адъютант.
- Я его разбудил, а он на это изволит гневаться.
- Он ударил меня, - глухим голосом проговорил мулат, широко открывая свои желтоватые губы, за которыми сверкали два ряда замечательно белых, мелких и острых зубов.
- Ну, ничего, отец Вигуа! - сказал Розас, хлопая его по плечу. - Мы сейчас пойдем кушать, а это, надеюсь, утешит ваше преподобие... Корвалан, доктор ушел?
- Ушел, сеньор.
- Он ничего не говорил?
- Ничего.
- А в каком положении мой дом?
- В сенях восемь человек стражи, в бюро три адъютанта, а на малом дворе пятьдесят человек вооруженных солдат.
- Хорошо. Можешь уходить в бюро.
- А если придет начальник полиции?
- Примешь от него доклад.
- А если начальник...
- Если придет хоть сам черт, то вы и его выслушаете и донесете мне потом! - грубо перебил Розас.
- Слушаю, ваше превосходительство.
- Вот еще что...
- Что изволите приказать?
- Если придет Кутино, сейчас же доложи мне.
- Хорошо.
- Теперь ступай... Есть хочешь?
- Благодарю, ваше превосходительство. Я уже поужинал.
- Тем лучше для тебя... Ступай!
Корвалан удалился в бюро, то есть к тем троим отталкивающего вида субъектам, которых мы видели развалившимися в комнате, непосредственно примыкавшей к коридору. Прежде в этой комнате помещалась контора провинциального комиссариата, почему она и сохранила название "бюро"; в настоящее же время она служила дежурной комнатой для "адъютантов" Розаса, который, издеваясь над всеми политическими и гражданскими принципами общества, издевался и над природой, превращая день в ночь, а ночь - в день.
Действительно, днем он спал, а ночью работал или пил и веселился.
- Мануэла! - крикнул диктатор после ухода Корвалана.
Ответа не последовало. Продолжая звать, он вошел в соседнюю комнату, где совершенно оплывшая сальная свеча с нагоревшим шапкой фитилем распространяло слабый желтоватый свет.
- Татита! - послышался из второй комнаты серебристый голосок, и вслед за тем перед Розасом появилась та самая женщина, которую мы видели спящей.
Это была молодая девушка лет двадцати двух, высокая, с тонкой талией, стройная и удивительно грациозная, с прекрасным, умным и ангельски-кротким личиком, утопавшим в массе черных шелковистых волос, с прямым носом, живыми черными глазами и довольно большим, но красиво очерченным ртом. Очевидно, она была очень нервная и чувствительная, но не капризная, как большинство нервных особ.
Малинового цвета мериносовое платье сидело на ней, как влитое, оставляя обнаженными плечи, отличавшиеся такой же мраморной бледностью, как и ее лицо.
Это была дочь Розаса, донна Мануэла.
- Ты никак уже спала? - ворчливо проговорил Розас. - Дождешься ты у меня, что я в один непрекрасный день обвенчаю тебя с отцом Вигуа, которому ты вполне пара по своей сонливости... Мария Жозефа была?
- Была, татита; она просидела у меня до половины одиннадцатого.
- А кто еще был?
- Донна Паскуала с Паскуалитой.
- С кем они ушли?
- Их пошел проводить Мансилла.
- Более никого не было?
- Заходил Пиколет.
- А! Каркаман... дрянь порядочная!.. Кажется, ухаживает за тобой? А?
- Скорее за вами, татита.
- Гм!.. Ну, а еретик Гринго не был?
- Нет, татита, у него званый вечер с музыкой... кто- то у него будет играть на фортепьяно.
- Кто же у него хотел быть?
- Чуть ли не все англичане.
- В таком случае они должны сейчас быть в прекрасном состоянии!
- Не желаете ли кушать, татита?
- Конечно! Прикажи подавать ужин.
Пока донна Мануэла ходила распорядиться относительно ужина, Розас вошел в свою спальню, сел на край постели, снял сапоги, которые носил на голую ногу, и переменил их на стоптанные туфли. Затем, запустив руку под тонкую кольчугу, доходившую до половины бедер, минут пять почесывался с видом наслаждения, доказывавшим, как сильно в нем были развиты чисто животные инстинкты.
Вскоре донна Мануэла объявила из следующей комнаты, что ужин подан.
Розас встал, потянулся, оправил на себе костюм и отправился в комнату налево, где на просто сервированном столе стояли блюда - одно с жареным мясом, другое - с жареной уткой, тарелки с кремом и ваза с разными сластями. Перед прибором хозяина красовались две бутылки с бордосским вином.
Старая мулатка, давнишняя и единственная женская прислуга Розаса, прислуживала за столом.
Диктатор резким криком позвал мулата, который опять ухитрился заснуть, прислонившись спиной к стене в кабинете его превосходительства; после этого все сели за стол.
- Хочешь мяса? - спросил он донну Мануэлу, отрезая себе громадный кусок.
- Нет, благодарю, татита.
- Так поешь утки.
Молодая девушка взяла крыло утки и начала медленно обрезать его больше для вида, чем из желания есть, так как она давно уже поужинала. Розас же с жадностью принялся истреблять мясо, запивая чуть ли не каждый кусок стаканом вина.
- Что ж это вы, ваше преподобие, не кушаете? - спросил он у мулата, видя, как алчно тот смотрит на блюда, но не решается приняться за них без особого приглашения. - Мануэла, угощай аббата.
Донна Мануэла отрезала тощую утиную ногу и положила ее на тарелку мулата, который бросил на молодую девушку взгляд, сверкнувший злобой.
Розас подхватил этот взгляд.
- Что с вами, отец Вигуа? - осведомился он. - С чего это вы вздумали делать такую ужасную рожу моей дочери?
- Она дала мне только кость! - буркнул мулат, отправляя себе в рот громадный кусок хлеба.
- В самом деле, что это значит, Мануэла? - с напускной строгостью обратился диктатор к дочери. - Ты обижаешь того, который должен благословить твой брачный союз с высокоблагородным португальским идальго, доном Гомесом де Кастро, только еще вчера подарившим его преподобию два реала? Это очень дурно, Мануэла, Встань, поцелуй у аббата руку и попроси прощения.
- Это успеется и завтра, татита, - с улыбкой ответила молодая девушка.
- Нет, ты сделаешь это сейчас же!
- Зачем, татита? - спрашивала донна Мануэла с самой невинной улыбкой, точно не понимая намерений своего отца.
- Мануэла, я говорю тебе: сию минуту поцелуй у его преподобия руку!
- Не стану.
- Станешь!
- Нет, татита!
- Отец Вигуа, поднимитесь и поцелуйте ее в губы! - сказал Розас.
Мулат встал, обгрызая кость.
Донна Мануэла взглянула на него с таким высокомерием, презрением и гневом, что жалкий кретин почувствовал бы себя очень скверно, если бы не присутствие Розаса.
Поощряемый взглядом диктатора, мулат приблизился к молодой девушке, которая в ужасе закрыла лицо обеими руками, чтобы уберечь его от осквернения, приказанного отцом. К счастью, мулат, которому несравненно сильнее хотелось есть, чем целоваться, удовольствовался тем, что чмокнул девушку своими сальными губами в голову.
- Эх вы, ваше преподобие! - со смехом воскликнул Розас. - Разве так целуют женщин?.. А ты, Мануэла, дрянная лицемерка! Будь на месте преподобного отца какой-нибудь смазливый мальчишка, ты не стала бы так щепетильничать.