Направо от этой комнаты шел узкий проход с тремя дверями: одной направо, другой налево, а третьей в глубине.
Дверь налево вела в комнату, не имевшую других сообщений с остальным домом. В ней сидел человек, одетый в черное и, очевидно, погруженный в глубокие размышления.
Дверь в глубине вела в небольшую мрачную кухню, а та, которая была направо, - в крохотную переднюю; за передней следовала довольно большая зала. К этой зале, выходившей двумя окнами на улицу, с левой стороны примыкала спальня, сообщавшаяся с несколькими другими комнатами, в одной из которых, освещенной, как и остальные помещения, сальными свечами, спала на постели одетая женщина.
В зале за четырехугольным столом, покрытым красной шерстяной скатертью, сидели в кожаных креслах четверо мужчин.
Первый из них был человек лет сорока восьми, высокий и плотный. Мясистые, красные щеки, сжатые губы, высокий, но узкий лоб, маленькие глаза под тяжелыми веками и щетинистыми, сдвинутыми бровями, - все это представляло очень непривлекательное целое. Субъект этот был одет в широкие черные суконные панталоны и в вишневого цвета камзол; шею его обвивал черный шелковый галстук, а на голове красовалась соломенная шляпа с такими широкими полями, что они могли закрыть половину лица, если бы не были в эту минуту загнуты на самый лоб.
Остальные трое были молодые люди от двадцати пяти до тридцати лет, причем двое из них обращали на себя внимание бледностью и утомленностью лица; все они поспешно писали.
Человек в шляпе просматривал лежавшую перед ним груду писем.
В одном из углов залы сидел маленький сутуловатый старичок лет семидесяти слишком, с изможденным желтым лицом, на которое в беспорядке падали пряди длинных белых волос. Костлявая фигура старика была облачена в старый красный военный мундир с растрепанными потертыми эполетами, из которых одна съехала на грудь, а другая - на спину. Красный шелковый, до невозможности заношенный и засаленный пояс придерживал на боку крошечную шпаженку, походившую более на детскую игрушку, нежели на оружие. Обтрепанные внизу панталоны, давно потерявшие всякий цвет, и сапоги, сплошь покрытые грязью, довершали костюм этого человека, который только тем и проявлял свое существование, что то и дело клевал носом, борясь с одолевавшей его дремотой.
В противоположном от него углу, свернувшись в клубок, прямо на полу, спал мулат в монашеской рясе. По временам он сладко всхрапывал. Этим только и нарушалась царившая в комнате мертвая тишина.
Наконец один из писавших поднял голову и воткнул перо в чернильницу.
- Кончили? - спросил человек в шляпе.
- Кончил, ваше превосходительство, - почтительно отвечал молодой человек.
- Прочтите, что вы написали.
- Извольте слушать ваше превосходительство. "В провинции Тукуман: Марко Авелланеда, Хосе Торрибио дель Корро, Пьедрабуэна, Хосе Коламбрес. В провинции Салта: Торрибио Тедин, Хуан Франциско Вальдес, Бериабэ Лопес, Сола".
- Разве нет больше?
- Нет, ваше превосходительство. Это имена всех тех гнусных унитариев, которые седьмого и десятого апреля подписали в Тукумане известные документы, а также тех, которые подписались тринадцатого того же месяца в Сальте под этими документами.
- То есть те документы, в которых они отказываются признавать меня губернатором Буэнос-Айреса и которыми отнимают у меня мои права на внешние сношения, - со злой улыбкой пояснил самому себе человек в шляпе, величаемый превосходительством.
Это был генерал дон Хуан Мануэль Розас, диктатор Аргентинской республики.
- Прочтите мне извлечение из сегодняшних сообщений, - приказал он минуту спустя.
Секретарь начал читать следующую, составленную им, выписку:
- "Из Риохи от пятнадцатого апреля сообщают, что изменники Брисуэла - так называемый губернатор, - и Франциско Эрсильбенгоа - так называемый секретарь, - в сообществе с Хуаном Антонио Кармона и Лоренсо Антонио Бланко - так называемыми президентом и секретарем собрания, - готовятся издать постановление о непризнании губернатором Буэнос-Айреса и уполномоченным на внешние сношения великого реставрадора законов, превосходительнейшего бригадира дона Хуана Мануэля де Розаса; подстрекателем к этому злостному деянию является гнусный унитарий Марко Авелланеда, так называемый председатель Северной Лиги..."
- Брисуэла! Эрсильбенгоа! Кармона! Бланко! - повторил Розас, неподвижно устремив сверкающие глаза на красную скатерть, как бы желая раскаленным железом выжечь в своей памяти эти имена. - Продолжайте! - резко крикнул он после непродолжительной паузы.
- "Из Катамарки, от шестнадцатого апреля, сообщают, - продолжал секретарь, - что гнусный унитарий Антонио Дульсе - так называемый председатель собрания - и Хосе Кубас - так называемый губернатор - готовятся издать постановление о признании изменником отечества великого реставрадора законов, губернатора и генерал-капитана провинции Буэнос-Айрес, превосходительнейшего бригадира дона Хуана Мануэля де Розаса..."
- Я им покажу такие дульсы, которые им покажутся очень горькими! - воскликнул Розас, судорожно сжимая пальцы правой руки и раздувая ноздри, как дикий зверь. - Ну-ка, - обратился он к другому секретарю, - покажите мне акт Жужуя от тринадцатого апреля... Так!.. Теперь прочтите мне имена лиц, подписавших этот акт.
Второй секретарь прочел несколько десятков из наиболее благородных и славных в стране имен, между тем как Розас сам записывал эти имена на документе, который держал в руке.
- Хорошо, - продолжал он, отдавая секретарю этот документ обратно. - А под какой рубрикой запишете вы это в книгу?
- Под рубрикой: "Сообщения из провинций, подпавших под власть унитариев", ваше превосходительство, как вы приказывали.
- Я так никогда не приказывал!.. Повторите заглавие рубрики.
- "Сообщения из провинций, подпавших под власть изменников-унитариев", - повторил молодой человек, бледнея до синевы.
- Повторяю, я так не приказывал... Повторите еще раз.
- Но, ваше превосходительство...
- Что "ваше превосходительство?" - передразнил Розас. - Повторите еще раз как следует, да погромче, чтобы все слышали и запомнили.
- "Сообщения из провинций, подпавших под власть гнусных изменников-унитариев", - неестественно звенящим, нервно-возбужденным голосом произнес секретарь, притом так громко, что окончательно было заснувший старый воин вздрогнул, поднял свою трясущуюся голову и в недоумении вытаращил глаза.
- Ну, теперь так, - сказал Розас. - Не забудьте, что я раз и навсегда приказал называть их гнусными изменниками-унитариями... Впрочем, достаточно называть их просто гнусными унитариями, а что они изменники - понятно само собой... Гнусные унитарии, слышите?
- Слышу, ваше превосходительство.
- Читайте письмо Корвалана.
Секретарь, поклонившись, начал:
"Да здравствует Аргентинская республика!
Да погибнут гнусные унитарии!
Буэнос-Айрес, 4-го месяца Америки 1840 г., 31-го года свободы, 24 - независимости и 11-го Аргентинской конфедерации.
Адъютант его превосходительства командиру 2-го, полковнику дону Антонио Рамиресу.
Я, нижеподписавшийся, получил приказ от его превосходительства губернатора провинции, великого реставрадора законов, бригадира дона Хуана Мануэля де Розаса, которым мне предписывается сообщить вашему высокородию, что его превосходительство находит нужным, чтобы ваше высокородие при составлении отчетов о числе войск, находящихся под вашей командой,всегда показывали это число вдвойне, добавляя, что половина войска линейного, и что все оно проникнуто федеративным духом.
"Да сохранит Господь ваше высокородие на многое множество лет!"
- Отлично! - произнес Розас, взяв это письмо из рук секретаря. - Эй, - крикнул он через плечо, - Корвалан! Сюда!
Старик-воин вскочил, точно под влиянием электрического тока, и подошел к столу, причем шпага очутилась у него сзади, а эполеты так и подплясывали на его груди и на спине.
- Опять спал, старый соня? А? - продолжал Розас.
- Виноват, ваше превосходительство...
- Хорошо, хорошо!.. Подписывай.
Старик взял поданное ему диктатором перо и дрожащей рукой подписал под письмом:
"Мануэль Корвалан".
- Ты мог бы выучиться и получше писать, когда был в Мендосе, - заметил Розас, смеясь над неуклюжими буквами, с трудом выведенными стариком.
Последний ничего не ответил на это замечание, и стоял молча и неподвижно как статуя.
- Скажите мне, пожалуйста, генерал Корвалан, - все еще с улыбкой продолжал Розас, - что ответил вам Симон Перейра?
- Что солдатское сукно подорожало на тридцать процентов против прежней цены, - отвечал старик каким-то, точно деревянным, голосом.
- Да? - произнес диктатор, поворачиваясь вместе с креслом к Корвалану. - Завтра утром сходи к нему и передай при всех присутствующих от моего имени то, что знаешь, чаще добавляя, что это именно я ему посылаю, понял?
- Как не понять, понял, ваше превосходительство!
- Ну, а что ты скажешь ему?
- Его превосходительство губернатор посылает вам вот это, - три раза повторил старик, причем каждый раз с невозмутимой серьезностью ударял открытой ладонью правой руки по своей левой руке повыше локтя.
Розас громко расхохотался, секретари угодливо улыбнулись, но лицо старика сохраняло свою прежнюю неподвижность.
- Скажи мне теперь, генерал, в котором часу прибыл сюда доктор? - спросил диктатор прежним деловым тоном.
- Ровно в полдень, ваше превосходительство.
- А просил он чего-нибудь?
- Раз попросил стакан воды, а потом два раза просил огня.
- Говорил он что-нибудь?