- Ну, как вы управляете реставрациями, это известно всем. Хотелось бы узнать и об общественной работе коллектива.
Мяченков мгновенно оживился:
- Мы выпустили четыре бюллютня по поводу противопожарной безопасности, и есть кружок бокса. А также парашютных прыжков. Нами прочтено девяносто шесть лекций по истории архитектуры и зодчества в школах, больницах и подшефной свиноферме "Зоренька". Особенно отличились товарищи…
Панасюгин вновь ловко вышиб инициативу:
- Я нисколько не сомневаюсь в том, что все члены коллектива отличились, но…
Мяченков очень испугался чего-то и стал агрессивен. Во всех телевизионных штучках ему виделся подвох. Он заслонил собою Панасюгина и закричал яростно, как допрашиваемый, которому не верят:
- Двадцать шесть! Двадцать шесть раз мы были на овощебазе! Базовцы остались нами довольны! Когда мы подъезжаем к полям, нам уже издали радуются работники совхозов и колхозов!..
Это была последняя фраза Мяченкова, прорвавшаяся в эфир, потому что камеры выключили. Панасюгин уже из окна автобуса крикнул Мяченкову:
- Смотрите передачу в воскресенье! Да, кстати, а как фамилия этой вашей научной сотрудницы, которая подметает улицу?
Мяченков отлично знал, что таких энтузиастов в его коллективе нет, но, не моргнув глазом, соврал:
- Да. Мы подметаем по очереди. Все. Можете это сообщить народу.
- Павел Васильевич, я же вас про имя спрашиваю! Как мне ее зрителям-то представлять?
Мяченков ужасно закашлялся и замахал руками. Вместо него неожиданно ответила кариатида:
- Человек, меня зовут Капиталина. Меня сделал Гаврила.
- Капиталина Гавриловна, - записала в блокнотик ассистентка Панасюгина и осведомилась: - А фамилия, фамилия?
Кариатида с охотой назвалась бы графиней Зениной-Ендрово или Антиноевой, но то были слишком горькие мечты! В памяти всплывали звучные фамилии, которые слышала она в былые времена: Трезини, Растрелли, Росси, Кваренги, Камерон…
Телевизионщики ждали ответа, и кариатида, наконец, отчеканила:
- Пиши: "Камеронова".
Извивы судьбы непредсказуемы, как лабиринт на острове Крит. Часто никому не известный еще вчера человек вдруг поднимается к вершинам славы. Подхваченный волной популярности, несется он, не зная куда, опьяненный успехом, и не может остановиться. Все совершается уже помимо его воли, О нем пишут, говорят, спорят, находят в нем что-то, чего и в помине нет.
Технический прогресс немало способствовал этому. Что была слава Микеланджело в маленьком городке Флоренция по сравнению со славой любой самой бездарней эстрадной звезды! Кто, кроме особо просвещенных горожан, мог оценить и восхититься могуществом гения! Меж тем любое слово нынешнего кумира, выпорхнувшее в эфир, в мгновение ока облетает землю. Досужий читатель может подумать, что автор этих строк - закоснелый ретроград. Неправильное это мнение! Автор отлично сознает, что машина технического прогресса, как бы ее ни осмеивали, будет неуклонно ползти вперед, скрипя и дребезжа всеми своими многочисленными хитроумными и непонятными частями. Трезвомыслие - вот кредо автора. Он даже предполагает, что протуберанцы славы, осеняющие то одну, то другую голову, есть вехи на пути развития цивилизации и свидетельства ее торжествующего могущества.
Ярчайшая иллюстрация ко всему вышеизложенному - судьба нашей героини. Это же надо осмыслить - простая лжегреческая грязная уличная кариатида вышла в люди! Ничего ведь у нее не было за душой: ни паспорта, ни образования, ни денег, ни связей - только пальто с лисой, чемодан и зонтик, да еще почин подметать улицы. Почин был плодом шалой импровизации Панасюгина, но это уже не имело значения. Машина заработала. Визжа, завертелись ее шестеренки…
Сразу же после выхода в эфир знаменательной передачи с участием кариатиды, она была принята уборщицей в "УПОСОЦПАИ". Может вызвать справедливое удивление тот факт, что искушенный в руководстве Мяченков взял на работу особу без паспорта. Но у Павла Васильевича была своя причина для столь странного поступка, и причина весьма серьезная: он подозревал Капиталину. Он не верил в ее трудовой порыв. Он считал ее матерым, глубоко законспирированным агентом каких-то ревизионных служб, а появление телепередачи расценивал как подкоп под авторитет "УПОСОЦПАИ" и под его, Мяченкова, личный. План врагов он раскусил в пять минут. Еще не успела уехать машина телевизионщиков, как в голове у него сложилась контринтрига: принять Камеронову на службу, всячески обласкать и приручить. Шоком для Мяченкова явилось упорное нежелание новой сотрудницы показать документы. В этом он почуял какую-то дьявольскую хитрость, нечто макиавеллевское, подлое сверх меры.
"Вот что вы удумали, голубчики, - размышлял он, расхаживая по кабинету. - Хитро, ничего не скажешь… Ежели, значит, я ее прогоню - осудят в прессе. Назовут душителем починов, бюрократом. Еще, пожалуй, с должности снимут. А ежели приму, то они меня - цап за шкирку: "А ну, товарищ Мяченков, вы что же это - без паспорта и трудовой книжки на работу берете? Уж не за взятку ли?!"
О, Мяченкова голыми руками было не взять! Всякое макиавеллевское коварство разбивалось о его хитроумие и долгий опыт начальствования. Недолго думая, Павел Васильевич решил лечь в больницу, а все дела перепоручить своему заместителю, вечно простуженному Башмакову. На прощание он туманно и двусмысленно сказал ему:
- Подумай, Башмаков, о Камероновой. Хорошенько подумай…
И добавил после многозначительной паузы:
- Согласись, Башмаков, когда убирают - становится чисто.
Башмаков был профессиональным страдальцем. В коллективе его называли "наш Пусик". Однако Пусик был не так безответен, как могло показаться. Он считал, что получать больше двух выговоров в год - неприлично. Так как план по выговорам он уже выполнил, то решил спихнуть склочный вопрос о принятии на работу Камероновой на своих двух заместителей, неразлучных Усынкина и Кулаженкова, а сам срочно взял бюллетень. Друзья-заместители, поняв, что положение безвыходное и принять Камеронову все равно придется, совершили это незаконное деяние. Так беспаспортная Капиталина стала членом трудового коллектива.
Она аккуратнейшим образом мыла вестибюль, протирала перила лестницы и чудом уцелевшее от времен Зенина-Ендрово венецианское зеркало, а заодно исполняла обязанности вахтера. Жить ей было негде, поэтому она слала в гардеробе, стоя под вешалкой. В эти бесприютные, тревожные ночи ей часто снился паспорт. Она уже знала, как он выглядит, - ей показали. Днями же статная фигура Капы в казенном сатиновом халате и ботах, с ведром в руке, возникала то в одном кабинете, то в другом, пугая сотрудников одним и тем же унылым вопросом:
- Паспорт… Лю-юди, как добыть паспорт?
К тому времени слухи о причастности Камероновой к разведке ревизионных служб распространились по всему учреждению, и сплоченный коллектив тихо злорадствовал.
- Ишь, как ловко заходит Капка-то! - шептал Бунгалов своему давнему наперснику Шесуновичу.
Тот, торжествуя, отвечал:
- Меня уже два раза спрашивала. Я ей ничего не сказал! Мол, знать не знаю никакого паспорта!
Подошедший к паре юный порывистый Ипатов смело заявил:
- А я с ней вообще под дурачка работаю. Ода мне про паспорт, а я ей в глаза, честно так, без всяких экивоков: "Идите, Капиталина Гавриловна, в милицию. Там лучше знают, что с такими, беспаспортными, делать!"
В разговор включался старик Брюнчанский, упосоцпаевец со дня основания этого учреждения, "последний из могикан", как он остроумно сам себя называл.
- Эх, молодежь, без страха живете… - дребезжал он. - Говорить вообще меньше надо, так меня жизнь научила. Сложная штучка, доложу я вам, эта наша мадам уборщица. Но меня не проведешь, не обскачешь и не запугаешь! Я - пуганный многажды! Она мне насчет паспорта, а я ладошку приложу к уху этак раструбом, аки глухой, и: "Чего-с? Ась?" С тем она от меня и уползает!
Однако нашелся в хитроумном коллективе человек, сжалившийся над Капой. Это была старая выпивоха, добрейшей души человек, гардеробщица Клава Сутягина. У нее было тяжелое прошлое, с приводами в вытрезвитель, с отбыванием наказания в колонии умеренного режима, и сомнительное настоящее: иногда Клава, как бы невзначай, обшаривала карманы вверенных ей пальто и прятала в своем шкапике горячительные напитки. Она-то и посоветовала Капиталине обзавестись справками.
- Иди, горемыка, - учила она кариатиду. - В больницу иди, пусть бумагу дадут, что не больная. В милицию иди, пусть напишут, что приводов не было. В библиотеку иди, бери справку, что книг уворованных за тобой не числится. В вытрезвитель наведайся, чтоб там печать поставили - не попадала, мол, к нам такая Камеронова, знать такой Камероновой не знаем.
Капиталина послушалась доброго совета, и уже через месяц в папке для нот у нее собралась толстенькая пачечка бумажек с волнующими душу лиловыми печатями. Кариатида почувствовала, что существование ее в человеческой ипостаси, до сих пор ненадежное, эфемерное, обрело официальный статус. Она часто перебирала бумажки и читала по складам, тяжело ворочая каменным языком: "Выдано… гражданке Ка-ме-ро-но-вой К. Г… Не состоит… Не числится… Не прописана… Не имеет… Не судима…" Жизнь между тем текла, и Капиталина с каждым днем становилась все увереннее. Ей уже нравилось повышать голос на сотрудников "УПОСОЦПАИ". Частенько она грозно покрикивала: "Ноги! Ноги вытирай! Кому говорю!" Не осознавая каменным мозгом разницы между начальником и подчиненным, Она позволяла себе повышать голос и на Мяченкова, называя его в лицо грубо, но выразительно "пузатый хрюндя". Вот ведь странные выверты каменного словотворчества! Что такое "хрюндя"? И как, спрашивается, можно отнести это слово к ветерану руководящих работ?!