С достоинством излагая свою просьбу, литератор довел Капиталину до дверей учреждения и вошел вслед за ней в вестибюль. Капиталина вообще терпеть не могла бумагомарак. В этом она не отличалась от лихого Зенина-Ендрово. Поэтому первым ее побуждением было поколотить приставучего Шикина и вышвырнуть за дверь. Но ее остановило внезапно возникшее чувство непонятной симпатии к этому человеку. В очертаниях затылка, в манере неподвижно, с достоинством держать корпус, в походке на почти негнущихся ногах она чуяла что-то родное, во всяком случае, родственное. Капиталина поняла: "Это свой. Не мраморный, конечно, помягче, но свой".
Без церемоний кариатида развернула писателя за плечи к свету и доверительно спросила:
- Тебя из чего сварганили? Из дерева или из гипсу?
Шикин тонко, язвительно улыбнулся и продолжал гнуть свое, глубоко личное:
- …Вот я; профессиональный литератор, работаю в поте лица. Это, знаете, тяжело - книжки писать. И вот твой труд пропадает. Я не уверен, что кто-то сейчас не греет свои воровские руки над огнем моего, подчеркиваю, моего творчества! В старые времена, Капиталина Гавриловна, за каждое слово мое по червонцу бы отваливали. Тогда ценили литераторов! Это вам не наше время, когда каждый дворник норовит скакнуть в писатели. Бо-ог ты мой, до чего все измельчало…
Речь его текла ровно, вяло, без интонаций. Капиталина неотрывно смотрела на его шевелящиеся узкие губы и соображала: "Деревянный… А, может, из гипсу? Не-ет, деревянный, как есть деревянный!"
В щель двери неожиданно вползло зеленое чудовище. Это была Змея. Она сделала Капиталине хвостом приветственный жест и ловко взметнулась на теннисный стол, где свернулась в кольца.
Шикин равнодушно посмотрел на Змею и спросил:
- Кто это?
- Змея, - ответила Змея.
- А-а, - кивнул он. - Кино снимают. Ясно. Так вот, Капиталина Гавриловна, я не требую наказания Бабаева. Я не жесток. Я требую справедливости. Пусть он вернет то, что по праву автора принадлежит только мне.
- Ты, чурка, выдь на чуток, - приказала Капиталина и даже сама вывела фантаста за дверь, под дождь. - Стой тут. Карауль. А у меня конфиденция с гадой. Если кто обижать будет - в окно стукни. Выйду - всех разбросаю.
Шикин бестрепетно закурил и, не смахивая капель дождя, падавших ему на нос, подумал:
"Уж не любовница ли Бабаева эта рослая бабец? И при чем тут змея? Как глупо… Как пошло… И вообще, все они дураки. Ничего, завтра тоже день. И послезавтра. Никуда они все от меня не денутся".
Литератор выплюнул сигарету и медленно пошлепал по лужам домой.
Неверно было бы думать, что Шикин не более чем графоман и склочник. Нет, это был действительно известный писатель. Славу его составили рассказы, повести и эссе из жизни пришельцев. Автор этих строк и сам в детские годы с замиранием сердца читал под партой сочинения Глеба Шикина, упивался ими, хохотал, игнорируя школьные правила, порою плакал и всегда преклонялся перед неистощимым воображением фантаста. Будучи крайне юным и неискушенным в вопросах литературы, автор не подозревал о том, что и такие звезды меркнут. Увы, именно это и произошло с Шикиным. О нет, он не разучился писать! Мастерство его росло и становилось более изощренным. Остроумный диалог, меткая метафора, хлесткий эпитет - этим арсеналом он владел изрядно. Но темы… Темы!.. Где их взять?! Ведь читающей публике давно приелись пришельцы, которых, по сути-то, и нету. Воссоздать социальную катастрофу? А зачем? Психологическое повествование? Банально.
Словом, Глеб Бонифациевич Шикин исписался. Если уж выдавать все тайны, то надо открыть, что он даже был рад, когда так неожиданно пропал лист из его новой рукописи. В завершенном виде Шикин не возлагал на нее особых надежд. А теперь можно было без конца воспевать совершенства утраченного текста и вживаться в амплуа страдальца, у которого похитили его любимое детище. Человек вообще слаб, несовершенен, а творческий человек - в особенности, потому как более раним и снедаем бесконечной тоской по идеалу. Кто знает, может быть, к концу этого повествования Шикин найдет новую стезю. Кто знает…
Тем временем в кабинете у Капы происходила важная конфиденция со Змеей. Кариатида сидела за столом, Змея покоилась на нем, доверительно склонив узкую голову к плечу своей protegée. Мизансцена сия весьма напоминала библейский эпизод "Соблазнение Евы". Вместо яблока начальственная кариатида сжимала в кулаке круглую печать.
- В Саду был ш-шикарный эль скандаль, - шуршала Змея; - Уж-жасный ш-шорох! Аполлон в беш-шенстве! Это понятно, не хочет, чтобы его топили. Нимфочки в обморок попадали. Боятся тебя. Капа.
- И правильно, - ударила печатью по столу кариатида. - Боятся - значит, уважают. Любви ихней мне не надобно.
- Ну-у, Капа, удиви-ила! А как же тот, чье имя начинается с буквы А, наш красавец? Неуж-жели рука поднимется и на него? О-о, мстительная Капа!
- Тяжко будет, но поднимется, - с мрачной страстью припечатала Капа.
- Уж-жель не пощ-щадишь? - воскликнула Змея, нервно шлепая хвостом по бумагам.
- Передай ему, - выдохнула Капа, - если осознал, пусть придет. Все прощу. Если нет - утоплю. Я сейчас в силе. И Аполлошку вашего с сеструхой его Артемидкой - к ногтю. Собак ихних мраморных - в щебенку. Много у меня планов. Аж башка гудит. Трещинами пошла…
Змея насторожилась:
- Всех-всех топить будешь?
- А то как же. Зло надо вырывать с корнем.
- Капа, голубуш-шка, - насмешливо прошипела Змея, - а мой-то как же? Его, что ли, тоже на дно?
Капа растерялась лишь на мгновение и затем запальчиво грянула:
- А твой-то чем лучше? Па-адумаешь, персона! Мне вообще говорили, что это плохая скульптура!
Змеи заюлила:
- Чисто по-женски, душ-ша моя, я тебя понимаю. Ты сейчас в аж-житации, амурная твоя затея потерпела фиаско, ты чрезмерно горячиш-шься. Но, если хочеш-шь знать мое мнение, где-то ты права.
Кариатида напряглась и повела сильно накрашенными очами.
- А тебе-то какая польза с моих идей? Ты гада. Вынюхивать приползла, а потом Самому донесешь? А он прискачет и меня шандарахнет!
- Какая уж-жасная у меня репутация! - закатила глазки Змея и подперлась кончиком хвоста. - За ч-что? Ведь я страдаю больше всех! Он топчет меня своей лошадью тысячелетие! Миллион лет! Я изнемогаю, душ-шенька! У меня давно разорвалось сердце. И весь мой ш-шарм, весь мой блеск - это всего лиш-шь бравада! Доброе, улыбчивое лицо - это маска! О-о, как я страдаю!..
- А ты уползи и затаись, - сочувственно посоветовала кариатида. - Можешь в сейфе у меня жить. Потом вольер тебе оборудуем. Ты нам будешь петь по вечерам, истории рассказывать. В школы тебя повезем, на лекции. Красивая, молодая - жить и жить. А она ноет!
- Но долг?! - взвилась Змея. - Кого же Он будет топтать?! Я же символ! И кому Он без меня нужен будет? Я же олицетворяю собой все задавленное, прогрессивное, бунтарское, а Он - мой мрачный деспот, мой вечный противник, мой мучитель и властелин!
- Э-эк! - только и крякнула кариатида, покоренная словесными выкрутасами гады.
- Да, я такая, - скромно потупилась Змея. - Всем бунтарским, что есть во мне, я тебя поддерж-живаю, душ-шечка. Топить так топить! Но вопрос - с кого начать. Садово-парковые, ангел мой, это ведь приш-шлый элемент, эмигранты. Не в них главное зло. Не-ет, ты мне утопи самого главного, от которого вся эта напасть: все эти иноземцы, выскочки, нахалы!
Капиталине очень понравилась мысль начать акцию с потопления Самого, но было боязно.
- Как бы чего не случилось, если Самого кончить? - опасливо сказала она.
- Ничего не бойся, - заверила Змея. - Будет прекрасно. Вообрази: камень, на нем я. Около камня - лошадь. К лошади я зла не питаю. Это ж-животное подневольное, глупое, таких я ж-жалею. Какой прекрасный символ буду являть собой я на камне! Тогда никто не скаж-жет, что все прогрессивное попирают. Сразу будет видно - нас не затопчеш-шь! Это гуманно, Капа, патриотично, эстетично, наконец!
- Твой проект я обдумаю, - строго сказала Капиталина. - А теперь ползи отсюдова. Тезисы кропать буду.
Был самый неприятный час осенней ночи, самый глухой, дождливый, зябкий. Редкие фонари слепо мигали на улицах, ветер по-хулигански буянил, срывая последние листья с деревьев, и черная вода в каналах дрожала от хлестких его ударов.
В Саду царило смятение. Статуи, покинув свои пьедесталы, толпились вокруг Аполлона. Даже польский гетман скатился на землю и устроился у ног олимпийца.
Солнечный бог пребывал в растерянности: как мог он спасти своих подданных от грозившей погибели? Мраморный он был… Вот если бы настоящий!
Среди всеобщего хаоса, заунывных жалоб и причитаний вдруг раздался пьяный голос старого фавна, циника и дебошира:
- А что, братва, не рвануть ли нам куда подальше, в теплые края, в Грецию?
Все приумолкли, обдумывая предложение, а потом загалдели с пробудившейся надеждой:
- Греция!..
- Где она, эта Греция?..
- Поди, далеко… Не найдем. Того и гляди расколемся по дороге…
- Там тепло, говорят… А дождя вообще никогда не бывает…
- Что здесь пропадать нашей красоте! Не сегодня завтра Эльдар Федоренко придет в ящики нас заколачивать… Из ящиков не убежишь!..
Чело Аполлона омрачилось раздумьем. Затем он принял решение:
- В Грецию так в Грецию!
- А куда идти, Феб? В какую сторону, - жалобно всхлипнула Артемида, и заскулили ее мраморные псы.
- Я слышал, надо туда, - мужественно молвил бог и протянул увечную свою ладонь в сторону центральной аллеи, в конце которой виднелась узорная решетка. - Вперед! Не дадимся Эльдару Федоренко!