ТАЙНА РИГОРА ДРЕВЕТНЯКА
26 августа 1919 года. Три дня пролежал старик с раной, а сегодня умер. Ригор Древетняк не донес до Ленина свою тайну, но теперь вместо него это сделаю я. Вот что рассказал он мне перед смертью.
Ригор был крестьянин-бедняк. Земли имел - кур некуда выпустить, а семья большая, и все ребятня. Каждый год зарабатывал на жатве у барина Браницкого.
Как-то летом Ригор возил снопы в экономию. На крутом подъеме порвалась цепь, сползла с ведущего колеса. Тяжелая арба со снопами, высотой с дом, с грохотом ринулась вперед, покатилась. Кони не могли ее сдерживать, арба на них нажимала со страшной силой. Тогда они понесли, и от арбы остались только щепки, а лучший конь на плотине поломал себе ноги.
За коня хозяин велел взыскать с Древетняка весь его заработок.
Управы на барина искать было негде. Все лето работал, а заработанного хлеба не получил и фунта. Большой семье угрожала голодная смерть.
Ой, как запекла отчаянная злоба возле сердца, так что темной ночью Ригор совершил поджог господских скирд. И попался. Господский хлеб сгорел, пожар уже нельзя было потушить, а Ригора судом сослали на остров Сахалин: дали ему десять лет каторжных работ.
Два года пробыл Ригор на каторжном прииске, уголь добывал, а на третий год бежал в тайгу вдвоем с товарищем. Думали они переправиться через морской залив на Амур-реку, но, к несчастью, заблудились в тайге. Плутали три месяца, товарищ от лихорадки и голода погиб, а Ригора поймали солдаты. Может, дали бы беглецу "горячих" и на этом дело кончилось. Но в сумке Ригора нашли замотанными в тряпку два золотых самородка весом почти полтора фунта каждый.
Взяли каторжника на допрос. Два дня били - зубы, как камешки, на каменный пол сыпались. Кожу полосами расписали, а Ригор - ни пары с уст.
Генерал-губернатор острова велел привести Ригора к себе на квартиру. Был каторжник в сером халате с тузом на спине, серую арестантскую шапку снял - полголовы выбрито. Рассматривает ковры, картины - никогда до этого не бывал в барских хоромах.
Вошел генерал-губернатор, сел и Ригору указывает на кресло:
- Садись, Ригор Древетняк.
- Никак невозможно, ваше высокоблагородие. Не то что сесть - дотронуться больно.
Генерал-губернатор сморщил лицо.
- Ну, ничего, - говорит, - постой. Большим вырастешь.
- Не хочу вас в убытки вводить, ваше благородие.
- Как так?
- Высокому гроб надо длинный делать, досок больше пойдет.
- Ты, братец, не беспокойся о гробе. Мы тебя за казенный счет похороним.
- Понимаю.
- Что ты понимаешь?
- Казенных средств не жалко, ваше высокоблагородие.
Генерал-губернатор снова поморщился.
- Вот что, братец, закуривай, - и протянул Ригору папиросу.
- Не возьму, ваше высокоблагородие. Глупостями не занимаюсь.
Генерал-губернатор закурил ароматную папиросу и незлобиво заговорил:
- Слушай, братец, я слышал, что ты не хочешь указать место, где нашел самородки. Ведь ты, наверное, натолкнулся в тайге на неизвестное месторождение, на богатейшие россыпи золота. Если укажешь место, я даю слово пересмотреть твое дело - ты пойдешь на волю.
- Я, ваше высокоблагородие, пойду на волю, а вы на те золотые россыпи через гнилые болота пошлете тысячи таких, как я сейчас. Им, ваше высокоблагородие, воля тогда будет одна - погоняй в могилу. Разве до меня, свободного, не долетят их проклятия, что я за свою волю заплатил их костями? Нет, слово мое твердое. Я и то жалею, что не закопал самородки в землю. Такая мысль была - вырвусь из тайги, с проклятого острова, семью увижу.
- Увидишь, Древетняк. Давай по-хорошему. Ты слышал мои условия: укажи место - и я даю слово, что…
- Я уже слышал, ваше высокоблагородие, ваши условия. А теперь послушайте мои. Я покажу вам место, где нашел золото. Там его столько - греби руками, пока поясница не заболит. Да и показывать не надо, только скажу, и то найдете, хотя добраться туда - трижды можно окочуриться. Ну, вот. А за это - не мне одному дайте волю, а всему острову Сахалин!..
Генерал-губернатор выкатил глаза:
- Ты с ума сошел? Освободить тридцать тысяч каторжников?
- Все тридцать тысяч до одного, ваше высокоблагородие! И чтобы сам царь мне в этом расписку выдал. А на россыпях золотых чтобы только добровольно, кто хочет, работали и чтобы любому жалование от казны золотыми пятерками платили, без обмана.
Ригор увидел, как генерал-губернатор неожиданно начал краснеть. Потом из красного сделалось его высокоблагородие синим, будто вымазали его ягодой шелковицей. Не сдержался Ригор и улыбнулся. Подскочил генерал:
- Как ты смеешь? Как разговариваешь со мной?
- А как же иначе, ваше высокоблагородие? Я - как равный с равным. Вы богатый, а я - еще более богатый, у меня золотая россыпь в тайге. Захочу - весь Сахалин куплю вместе с вами.
Генерал ошеломленно глянул на каторжника. Он не мог даже подумать о таких дерзких словах от этого заросшего щетиной человека в сером халате.
- Битый кнутами мужик… - пробормотал он.
Древетняк пожал плечами.
- За одного битого двух небитых дают, да и то не берут. Самые это знаете, ваше высокоблагородие, грамотные…
Дальше генерал-губернатор не мог терпеть. Позвал дежурных, свидание с Ригором Древетняком закончилось. Еще два дня били, потом начали бить через день, потом через три дни на четвертый. Мужицкая кожа выдалась на удивление крепкой, все выдержала.
Еще с год после того требовали от Ригора указать место, но он как уперся на своем, не выдал и шагу. Присудили его за упрямство и побег на долговечную каторгу и приковали к тачке.
Часто потом приходили сахалинские чиновники смотреть на Древетняка, как на чудо.
- Ну-ка, расскажи, как ты разговаривал с его превосходительством генерал-губернатором? И как у тебя язык повернулся?
И, озираясь, чиновник тихо прибавлял:
- Мужик, а такой молодец, чертов с-сын!..
Только после революции, будучи уже дедом, увидел Ригор Древетняк волю. Дошла до него молва о Ленине. И решил тогда старик отправиться в Москву. Пришло время рассказать о золотом месторождении в сахалинской тайге…
Не дошел старик. Но я дойду. Прогоним интервентов, и пойдет тогда это золото на построение пролетарского государства, на его могущество и расцвет.
- Запомни, - сказал мне, умирая, Ригор. - Черная падь, где протекает таежная речушка Ганза (так ее зовут гиляки). Надо идти вдоль этой речушки против течения вплоть до узкого ущелья в горах, откуда Ганза берет начало. Дальше ущелье расширяется и переходит в долину. С гор падает водопад, буруны бешено прыгают по камням. Вот в этой долине, в песчаном иле, я и нашел самородки. В песке, даже не промывая, можно видеть великое множество золотых крупинок: одни - как маковое зерно, другие - величиной с горошину…
Дорога туда трудная, гибельная. Тайга непроходимая и болота…"
На этом дневник обрывался. На приложенной карте пунктиром был обозначен путь к Черной пади. Эту карту уже позднее нарисовал Дорошук с помощью охотников и таежных разведчиков.
ОТЕЦ И СЫН
- Ну, что скажешь, сын? Разве не интересное то, что ты прочитал?
Дорошук смотрел на Володю близорукими улыбающимися глазами, заведомо зная, что сын ответит.
- Отец! - вскричал Володя. - Это же чрезвычайный документ! Здесь же совсем точно место указано!
Дорошук засмеялся весело, раскатисто.
- Милый мой, ты - страшный романтик!
- Я тебя не понимаю, отец.
Дорошук заметил, что Володя оскорбился, и поспешил объяснить, в чем дело.
- Ты говорил с таким увлечением, будто уже нашел золотую россыпь. Но это неплохо, совсем неплохо восхищаться и выкрикивать, в особенности, если тебе семнадцать лет.
- Мне все дают двадцать.
- Ну, у тебя же мышцы какие, плечи. Спорт, милок, много значит. Но не в том дело. Должен сказать, что я не очень доверяю дневнику в той части, конечно, где говорится о золотой россыпи.
- Это же документ, отец…
- В том-то и дело, что документ - сомнительный. Кто знает, можно ли его вообще назвать документом.
- Разве трудно проверить, будучи на Сахалине с геологической экспедицией?
- Бесспорно, я намереваюсь разыскать эту долину в ущелье. Место указано довольно точно. Было бы неразумно совсем не обращать внимания на этот дневник. Как видишь, я даже велел перепечатать его. Но все это очень похоже на таинственные бумаги в бутылках, о которых писал Жюль Верн.
- Неужели ты считаешь, что автор дневника придумал всю эту историю с самородками? Ведь ты посмотри, отец, как все правдиво описано. Нельзя не верить.
- Ты меня ободряешь, милый. Во всяком случае, говорю тебе, что наша экспедиция прежде всего двинется вверх по Ганзе, против течения. Кстати, "ганза" на гиляцком языке - трубка. Думаю, что путь к верховью этой Ганзы не изменился, хотя прошло немало лет. Он, наверняка, остался таким же диким и непроходимым, как рассказывал покойный Ригор Древетняк.
- Отец, а что же случилось с автором дневника?
- Видишь, к тетради была приложена записка, что учителя зверски убили японцы, но его дневник спрятали партизаны и, как только восстановилась Советская власть, передали местному ревкому. После этого тетрадь странствовала более десяти лет, пока не попала во Владивостокский геологический комитет. Вот и вся история.
- Извини, отец, не вся.
- Ах, да, да. Я уже говорил тебе, что засаленный, грязный оригинал дневника исчез.
- После того как у тебя уже был этот переписанный экземпляр?