- А все же мы нашли нефть!
Это был академик Дорошук.
Экспедиция не погибла. Полуживых людей разыскал в сыпучих песках самолет.
Суровая природа не сломила отвагу и энергию геологоразведчика. Ежегодно он открывал новые богатства, новые месторождения нефти, угля, железа. Весь научный мир чудесно знал этого человека с острой клинообразной бородкой, с пепельными волосами оттенка опаленной солнцем травы, человека, который умеет работать без отдыха и у которого всегда наготове смех в голубых близоруких глазах, скрытых за неизменным пенсне в золотой оправе.
С первого же дня плавания на "Сибиряке" Володя подружился с штурманом Хоттой. Это был низенький и резвый японец, родом с острова Хоккайдо. В тысяча девятьсот восемнадцатом году батальон, где Хотта был солдатом, послали на советский Дальний Восток. Но как только молодой солдат сошел с крейсера "Ивами" на пристань Владивостока, им овладела мысль о более близком знакомстве с большевиками, о которых он читал в подпольной листовке. Грузчик с Хакодате, он ненавидел холеных офицеров, слишком ярко напоминавших ему хозяев, у которых он работал, едва-едва зарабатывая на обед. Плоский нос Хотти был рассечен гибкой цепью надсмотрщика портовых пакгаузов - память на всю жизнь.
Прошел еще год. Японские интервенты не успевали посылать в восставшие села карательные отряды. Партизаны наседали со всех сторон. В тайгу к партизанам пришли трое японских солдат-дезертиров. Они принесли с собой пулемет и мешок с головой японского офицера. Одним из этих солдат был Хотта. Вместе с бородатыми повстанцами он воевал против интервентов. Японцы бежали, Хотта остался в стране, которая стала его родиной. Он вступил в Коммунистическую партию, был матросом на ледоколе, а сейчас плавал штурманом на "Сибиряке".
Володя с разрешения капитана часто заходил в штурманскую рубку. Хотта сыпал морскими терминами и очень радовался, что нашел прилежного ученика. Володя чудесно знал теперь, что такое спардек, бак, шкафут, рангоут, такелаж, фок-мачта…
- У меня сын - старый морской волк, а я этого, представьте себе, до сих пор не знал, - шутил Дорошук.
Любознательный по природе, Володя сделал открытие, что существует настоящий морской язык, выучить который не так-то легко. Одних морских узлов было великое множество, и моряк должен не только знать названия, но и уметь быстро вязать каждый из них.
Хотта с готовностью демонстрировал перед мальчишкой свое умение за секунду выполнить самый сложный узел. Он совсем не удивился, что Володя, присмотревшись, тоже быстро связал несколько морских узлов.
- Капитан будешь! - уготовил Хотта.
Но интереснее было разговаривать с Хоттой на японском языке. У Володи с пятого класса был школьный товарищ, японец. От него он научился многим словам, а с седьмого класса начал серьезно изучать японский язык. Дорошук очень поощрял сына к этому.
Смешно было наблюдать, как Хотта старался медленно, очень медленно произносить слова, помогая себе в этом притопыванием ноги и размеренными движениями рук. Он очень радовался, что Володя понимал его.
Вечером, когда Володя остался в каюте вдвоем с отцом, Дорошук вдруг спросил:
- Сын, ты что, забыл?
Геолог вынул из портфеля какие-то бумаги и начал перелистывать их на столе.
- Что именно, отец?
- Так и знал, что забыл. Помнишь, я когда-то говорил тебе об одном интересном документе?
Володя схватился и быстро сел возле отца.
- Совсем не забыл, но тогда ты ничего не рассказал, только пообещал, что сделаешь это позже.
- Вот я и хочу сейчас показать тебе кое-что.
Из груды бумаг Дорошук вынул тетрадь и подал сыну.
- Прежде чем ты прочитаешь это, - сказал он, - выслушай несколько слов. Дело в том, что это - дневник учителя. Два года тому назад этот дневник попал в краевой геологический комитет. Оригинал дневника погиб при невыясненных обстоятельствах. Возможно, его украли. Но у меня была копия, вот она. Пожалуйста, читай. Времени у нас достаточно.
Володя раскрыл тетрадь. Страницы были заполнены аккуратно напечатанными на машинке строками. На полях виднелись карандашные пометки, вероятно сделанные рукой отца. Вмиг мальчишка углубился в чтение.
"МОЙ ДНЕВНИК"
"20 августа 1919 года. На дворе темно. Ночь. Тайга обступила наше село Курунзулай. Тихо в пустой школе. Зловещая тишина в селе. Я плотно закрыл кожухом черные оконные стекла, чтобы наружу не просочился луч света, и пишу. Ночник едва светит, от напряжения больно глазам, они слезятся. Пишу и прислушиваюсь к каждому шороху под окном, к каждому звуку на улице. Страшное время. Под пятой японцев и белогвардейских казаков Забайкалье исходит кровью. Из нашего села много молодых и стариков покинули свои дома и пошли в тайгу партизанить.
Вчера вечером ко мне пришел незнакомый старик. Видно, шел издалека. Ноги его были обмотаны тряпками, одежда рваная и запыленная.
- Ты - учитель? - спросил он, мигая красными веками. - Если можно, приюти меня дня на три… очень далекий у меня путь… Устал я - не сказать как…
Я начал его расспрашивать, кто он и куда идет.
- Меня зовут Ригор Древетняк, - сказал старик. - Слышал я, что ты - свой человек, и тебе можно рассказать о своих путях-дорогах. А иду я в Москву Белокаменную, к самому Ленину Владимиру Ильичу. Хочу поведать ему одну государственную тайну.
Конечно, из любопытства я начал расспрашивать, что это за тайна и как сам старик узнал о ней. Он даже рассердился - мол, я не имею права у него выведывать, так как кругом беляки и тайну эту должен знать только Ленин.
23 августа 1919 года. Не знаю, с чего начать описывать вчерашний день. Никогда не забуду пережитого селом ужаса. Я думал, сойду с ума. Посмотрел сегодня в осколок разбитого зеркала и увидел, что мои виски густо укрыла седина. Это памятка о вчерашнем дне.
Утром в село вошел эскадрон японцев и казаков. Всех жителей казаки согнали к школе. На школьном крыльце появился японский офицер с казачьим хорунжим.
- На колени! - гаркнул хорунжий.
Нас окружали японцы с пулеметами и нацеленными винтовками. Толпа рухнула на колени. Тогда хорунжий по списку начал вызвать людей, выданных кулаками. То и дело из толпы выходили преждевременно постаревшие мужчины и молодые, и еще более молодые, безусые, совсем зеленые мальчишки. Смотрю - хорунжий вызвал и Ригора Древетняка. Именно в тот день собирался старик отправиться дальше в путь, к Ленину. Много позднее я узнал, что кто-то из кулаков указал белым на Древетняка как на "подозрительного".
Ежеминутно я ждал, что услышу свою фамилию. Но хорунжий свернул список. Всего он вызвал семьдесят мужчин, а японцы тотчас сбили их в кучу, отделили от нашей гурьбы. Хорунжий объявил, что все семьдесят будут немедленно расстреляны за сочувствие большевизму и за помощь партизанам.
Здесь же, на глазах у нас, начался расстрел. Японцы хватали полоумных от горя женщин за волосы и оттягивали от обреченных. Отчаянный нечеловеческий крик и проклятия, плач детей, возгласы женщин, стон недобитых, короткие, глухие выстрелы - все слилось в жуткий вопль, от которого кровь стыла в жилах.
Обреченные старики обнимались друг с другом, прощались. Кое-кто ложился на землю и так ждал смерти. Другие выкрикивали проклятия и угрозы убийцам, взывали о возмездии.
Я видел, как Ригор Древетняк поднял руку, пригрозил кулаком направленным на него японским карабинам и хрипло крикнул:
- Правды Ленина не убьете вовеки! - И тут же упал навзничь.
Какая-то женщина, с грудным ребенком на руках, впилась зубами в руку японского солдата. Подскочили другие японцы, выхватили у женщины грудного ребенка и бросили коням под копыта. За несколько минут от самой женщины остался только обезображенный труп.
До вечера японский отряд издевался над жителями. Многие люди, "заподозренные в большевизме", были покалечены и избиты плетьми. Трупы семидесяти расстрелянных лежали грудой - японцы не разрешали никому к ним подходить.
Стояла глухая ночь, когда кто-то тихо постучал в мою дверь. "Кто там?" - спросил я. В ответ послышался стон. Дрожащими руками я отбросил дверной крючок. За порогом лежал человек. Недолго думая, я схватил неизвестного за руки и втянул в дом. Зажег ночник. Это был Ригор Древетняк. Я быстро разорвал на нем одежду. На груди у старика чернела рана, а он приполз от места расстрела до порога школы. Это был выходец из могилы. Я обмыл закипевшую на его лице кровь и перевязал, как умел.
- Я, наверное, умру, - проговорил он. - И перед смертью… скажу тебе… а ты… поклянись… что Ленину… тайну… Нельзя идти в могилу…
Я поклялся, и он, часто останавливаясь, поведал мне тайну, которую пятнадцать лет носил в сердце.