Один раз он проснулся совсем мокрый, потный, каким бывал только мальчишкой, когда учился бегать. Он проснулся, но долго не мог понять - спит он или нет. Руки чувствовали нежный мех пыжика, из которого было сшито одеяло. Это был его полог, его яранга. Рядом слышалось дыхание его жены. Но перед глазами стояло какое-то странное мохнатое существо, не имеющее формы. Это существо не было похоже ни на человека, ни на собаку, ни на какого-либо зверя. У Ахалькута оставалось явственное ощущение живого и лохматого. "Кто это? - думал Ахалькут. - Это, наверное, келе (дух)… Наверное, он меня жрет… Иначе как бы я так его чувствовал… Наверное, он во мне внутренности ест, и поэтому я его не вижу, а только чувствую, что он лохматый…"
Чаучу Ахалькут долго лежал, прислушиваясь к затухающей боли. "Ушел пока келе. Поэтому болеть перестает. Это - келе". - уже без сомнения подумал он.
Так промучился он всю зиму. Наступила весна. Ахалькут поражался, глядя на свое тело. Он, лежа в пологе, выдыхал из себя воздух и принюхивался к нему. Он явственно различал запах гниения, дыхание проклятого келе.
Проклятый столько изгрыз, что надежды на возвращение здоровья не оставалось. Ахалькут решился. Тянуть было больше нельзя. Не помогли два шамана, несколько раз приезжавшие к нему.
Ахалькут решился. Если терпеть дальше, то проклятый келе совсем сделает тело гнилым. Он там сам будет жить и детей своих в него приведет. Тогда себя нельзя будет отправить к верхним людям. Тогда себя нельзя будет положить на погребальный костер и ты не попадешь на дорогу в верхний мир. Тогда ты не возродишься вновь в младенце, вышедшем из чрева женщины. Ты тогда умрешь навсегда.
Если тело сгнивало при жизни, обычай предписывал положить его на землю и закрыть камнями.
Иван Иванович объясняет:
- Такая вера была. Считали, что, если человек болеет, его келе едят. Если они его заедят до смерти и тело его станет гнилым, то жечь его нельзя. Тогда вместе с душой этого человека в верхний мир, к верхним людям, попадут и келе. Они там будут терзать верхних людей, как терзали людей на земле. Души келе будут делать такое же с душами людей, как келе с самими людьми.
Иван Иванович женился не по правилам. По старому закону ему бы надо годика три поработать на своего тестя. Ахалькут не захотел, чтобы его младший сын уходил надолго в чужую семью. Тесть - Эттувьи не стал настаивать на соблюдении закона.
- Ты сразу к ним иди, - объяснил он дочери. - Отец твоего мужа долго на этой земле оставаться не будет. Тогда я сам к вам жить приду… Только пускай он тебя украдет… Тогда люди не станут разное говорить, будто за тебя муж не работал…
- Мечинки (хорошо), - торопливо согласилась Кутевнаут.
- Мечинки, - согласился и Вантулян, когда Кутевнаут передала ему слова отца.
Он украл ее на весенней ярмарке. Подъехал к девушке на своей беговой упряжке, схватил ее, посадил на нарту и погнал оленей, держа невесту на коленях.
- Мэй, - закричал один из наиболее ретивых парней, вваливаясь в ярангу, где Эттувьи сидел у праздничного костра, - твою дочь Вантулян увозит!
Старик неторопливо выпил кружку огненной воды, которую ему поднес его друг - хозяин яранги, и скорбно повесил голову:
- Вот какой пьяный стал… Уже дочь украли…
- Я догоню, мэй, - горячо сказал парень.
- Лучше раздели со мной мое горе, - предложил Эттувьи, протягивая тому кружку с огненной водой.
А по старым правилам Иван Иванович Вантулян должен был бы года три работать в стадах будущего тестя Эттувьи. Будущий тесть не давал бы спуску молодцу ни в чем. Жених и ел бы хуже всех, и с чаатом бегал бы больше всех, и помалкивал. Сколько ни работай, а последнее слово за стариком. Если не понравишься, то после трех лет каторги старик может отказать. Скажет: "Слабый этот парень. Плохой пастух и старших не уважает. С ним дети моей дочери всегда голодные будут. Он и дочь мою будет обижать. Он и оленей ее есть будет. Нет".
Это означало больше, чем оскорбление. После таких слов человеку можно было вообще остаться без жены, без семьи.
Если тебя заподозрят в том, что ты способен съесть оленей жены, - это гражданская смерть. У чукчей не было совместной собственности на оленей. В семье были олени главы - мужа и олени жены, которых ей дали с собой. И в совместной жизни чукча оставался пастухом оленей своей жены, хотя она и их дети жили за счет стада мужчины. Да и дети при жизни отца могли владеть только теми оленями, которых им дарили родственники. Оленями отца они не владели. Олени отца переходили к ним, когда он сам это решал.
Олени жены должны были плодиться и множиться, но не убывать. Оленевод предпочитал потерять собственных оленей, чем жениных. Когда женщина уходила от него, то забирала своих оленей до последнего, несмотря на то что по чукотским законам ее собственные дети оставались в семье мужа.
Олени, олени, олени… Основа чукотской жизни. Только о них и слышишь, когда разговариваешь о прошлом. Даже если муж умирал, то женщину стремились оставить в семье мужа, отдав ее младшим братьям покойного. В этнографии этот обычай именуется левиратом.
Шел праздник молодого оленя - праздник родившихся телят.
Стадо Ахалькута вышло на отельные места. Надо было отделить важенок, умилостивить духов, чтобы они не унесли оленное счастье, и забить оленей для семей оленеводов. С оленями уходили только молодые мужчины. Старики и женщины оставались на рыбалке, на речке, где рыбы было особенно много.
Коян и Вантулян обегали все соседние стойбища, приглашая друзей на праздник. Потом и они будут помогать людям в трудной весенней работе.
Народу собралось много. Яранги поставили вокруг на ровном месте, и между ними сделали загородки из жердей и нарт.
Было еще совсем темно, когда сам старик Ахалькут повел белую собаку к восточной стороне от стойбища. Он вел белую собачку к месту, где еще с вечера положил обрезок нетолстого бревнышка и длинную ольховую палку.
Люди молча шли за старшим.
Ахалькут поставил собачку мордой на восток и сел на нее, придавил ее всем телом. Сын Коян подсунул ей под шею бревнышко и отошел к людям, стоявшим полукругом.
Все по-прежнему молчали. Только собачка коротко взвизгнула, но старик надавил ей рукой на затылок, прижав морду к бревну, и собачка затихла.
- Вальгиргин, отец всего живого, - заговорил Ахалькут запинаясь, - прошу тебя сохранить моих оленей и моих людей, которых эти олени кормят. Пусть эта моя любимая собака сторожит нас от духов, когда солнце уйдет с востока и пойдет своей дорогой.
Солнце как будто услыхало слова чаучу. Оно показало свое ослепительное лицо из-за гряды сопок. И в тот же миг Ахалькут сунул нож под горло собаки. Он резко дернул нож кверху, подняв левую руку с собачьей головой навстречу светилу.
Старик тяжело встал и плохо слушающимися руками насадил на палку голову собаки. Больше сил не осталось.
Сын Коян поглубже засунул палку в голову собаки и направил морду точно на солнце, воткнув палку в глубокий снег.
Он присел возле собачьего тела и сделал то, что полагалось по старому закону. Коян разрезал собачью шкуру на спине от головы до хвоста, стянул ее по обе стороны надреза и сделал насечки поперек тушки, чтобы священным птицам, мудрым воронам, было легче получить пищу.
Иван Иванович Вантулян говорит:
- Ворон самым главным духам близкий. Посмотри, как долго он живет. Вот сейчас приедем на место, где два ворона живут - их еще дед моего деда знал. Они живут - никогда друг другу не мешают. У каждой их семьи своя земля есть. Старики наши всегда знали, у каких воронов какая земля.
- А как они в поселке делятся?
- В поселке совсем другие вороны. Те только по помойкам живут. Все же и у них свое место есть. В тундру они никогда не полетят. Их настоящие вороны (квэлль) не пустят.
Пусть поселковые вороны и не принадлежат к "врановой аристократии", все же они приезжего с "материка" поражают. Во-первых, они строго знают свое место, то есть на одних и тех же местах по крайней мере ночуют. Во-вторых, "говорят" не на языке материковых воронов. Здесь не услышишь вульгарное "карр, карр" или же нечто похожее на "невермор", сказанное Эдгару По зловещим вороном. Столовыми их, правда, являются помойки, но помойки - это столовые и собак, и лошадей. На помойках собаки и лошади появляются здесь не потому, что не кормлены. Напротив, мы имели много случаев убедиться, что лошадей кормят отлично и именно лошадиным кормом - овсом, сеном и прочим, а собак - рыбой и мясом. Видно, шарить по помойкам для здешних собак - лишнее развлечение, а лошадок кроме этого влечет и услада гурманства - остатки соленого лосося или же вареной оленины.
Обычная картина на поселковой помойке: здесь мирно роются три-четыре лошади, несколько собак и воронов. Лошадям наскучивает это место, и они отправляются колонной по одному к соседней помойке. Вороны взлетают и садятся на спины лошадей. Вид у них, когда они едут верхом, бывает такой же, как у бывалых гусаров, покидающих надоевший городишко. Собаки трусят сзади. И никогда не увидишь, чтобы собака посмотрела косо на птицу или же птица проявила недружелюбие к собаке.
Что же касается здешнего вороньего языка, то его можно сравнить разве что с воркованием. Идешь где-нибудь и слышишь над головой в очень приятной тональности, безукоризненно музыкальное: "Курлуа-рру, треуэрре!" Думаешь: "Что за райский голос?" Поднимаешь голову - пара воронов.