Стивен Робертс - Пиастры, пиастры!!! стр 6.

Он улыбнулся. Странная улыбка на лице человека, не привыкшего к щуткам. Мы никогда не видели, чтоб штурман смеялся. Всегда серьезный, он неодобрительно относился ко всем проявлениям веселья, не переносил шума. К моему сожалению, с Джоном он никак не мог найти общий язык, называл того "хитрой бестией", причём без тени симпатии.

"От таких балагуров всегда жди беды! - говорил он. - Никогда не знаешь, что у них на уме, и что они выкинут в следующий момент". Я не разделял его мнения, но предпочитал не спорить.

Жизнь на корабле можно сравнить разве что с острогом. Та же теснота, та же скверная кормёжка. Уже на вторую неделю плавания свежие продукты закончились, и команда перешла на сухари и солонину. Кур съели довольно скоро, овощи быстро испортились, да и провоняли трюмом так, что принимать их в пищу было возможно лишь зажав прищепкой нос. Свежими были только молоко и козий сыр, да и это продолжалось недолго - пока капитан не захотел свежего мяса… Уж слишком много пресной воды требовали козы, как он говорил.

В трюме ещё оставалось некоторое разнообразие продуктов, но капитан приберегал его для себя. В редких случаях - для "офицеров", как он называл своих помощников. Иногда от скуки он закатывал "банкет", и мне приходилось прислуживать за столом. Однако своровать еду я не мог, капитан иногда спускался в трюм для ревизии. В этом он был очень щепетилен и всегда знал, что где и сколько, хотя записей особых не вёл. Скудная еда была непривычна мне, выросшему на сытной сельской пище, и я постоянно чувствовал голод. Но приходилось терпеть. Те крохи, что оставались после трапезы капитана, не могли бы насытить и младенца, а от сухарей мне болели дёсны.

Чего было с избытком - так это солонины и сухарей. Однажды я занялся подсчётами, и выходило, что на двадцать человек команды при нынешних нормах выдачи провианта должно хватить на год. Капитан Скиннер же сказал, что в плавании мы проведём максимум пять месяцев. Зачем же столько еды, если за полгода она всё равно испортится? Эта загадка не имела разгадки, и я решил отложить её решение на потом.

Жизнь на корабле текла размеренно, но некоторые события нарушили наш покой и обыденность.

Первым таким событием было происшествие с висельником.

Любимчиком капитана был старший матрос по имени Том. Хилый, тщедушный человечишка, ни на что не годный в работе с такелажем и парусами, зато незаменимый в других делах. Первым из которых, по общему мнению, было наушничанье… Тома избегали, так как давно заметили - что известно ему, тотчас неведомыми путями становится известно капитану… Том смотрел за хозяйством, но не боцманским, а настоящим - до моего прихода он кормил коз и кур, крутился на камбузе и делал вид, что помогает справляться с такелажем, хотя никогда ему в руки не давали самого захудалого шкота, зная, что не удержит. Всё, что он мог - завязать нехитрый узел либо подать конец…

Тома я уважал только за одно - он ни разу не сказал мне дурного слова.

И вот однажды перед рассветом вахтенные нашли его подвешенным к фока рею. Никогда не забуду его вытаращенных незрячих глаз и разбухшего языка… Как часто приходил он ко мне в ночных кошмарах, тянул худые свои руки, пытался сказать что то почерневшим этим языком! Несколько недель по ночам я боялся оставаться один и ложился под палубой, ближе к храпящим и бормочущим во сне морякам…

Тома зашили в мешок, положив в ноги камней из трюма, и по доске спустили в море. Тело с плеском ушло в воду, и земное существование моряка Тома прекратилось. Пока все следили за тем, как мешок уходит на глубину, я отвернулся и вдруг заметил Гарри, стоявшего немного в стороне. Облокотившись на планширь, он следил за погружающимся телом, и вдруг сплюнул в воду! Ни тени сострадания не заметил я на его лице. Это казалось странным. Ведь Том и Гарри открыто не враждовали, с чего вдруг столько злобы?

Капитан был в бешенстве. Он не сомневался, что Тому помогли покончить с собой. Но подозревать было некого, все относились к покойнику с мрачным равнодушием, не проявляя открытой ненависти или презрения. Все, кроме Гарри, подумал я.

Страсти понемногу улеглись. Но я не успокаивался. Легче всего поверить в самоубийство, чем в злую волю поселившегося среди нас убийцы. Но я не верил, что Том удавился. Он бы скорее прыгнул за борт. Поэтому оставалось одно - на борту убийца.

В каждом втором матросе мне мерещился сумасшедший, для которого лишить человека жизни не являлось грехом. От таких мыслей я еще больше замкнулся в себе; ещё больше отдалился от команды. И теснее сдружился с Джоном. Он казался единственным открытым человеком на корабле, за исключением, разве что мистера Дэвиса…

Джон во всём видел хорошее, парой слов он мог рассеять любые сомнения. Он утверждал, что Том болел, и боль его была так сильна, что он не в силах был терпеть. Рассуждения его были трезвы, слова убедительны. И я верил.

Но ночами я вспоминал, как прощались с бедным Томом. Сомнения возвращались ко мне. Гарри проявил презрительное неуважение к покойнику. И это последнее кощунство, пробуждало во мне подозрения.

Гарри был силён и глуп - два сочетания, радушно уживающиеся в одном человеке, порождают либо крайнюю душевную доброту, либо злобу. Гари был склонен ко второму. Сила его не была врождённой. Сильным он стал благодаря трём годам на испанских галерах. И это ожесточило его душу. Гарри стал угрюмым и раздражительным, и срывался по любому поводу. Чаще всего ему под руку попадал я. Он меня не бил, но смотрел так грозно и так грубо ругался, что я предпочитал обходить его стороной. У Гарри были дикие глаза, когда он злился. Глаза, не выражавшие ничего, кроме сдерживаемого безумия.

И я понимал, кто отправил беднягу Тома на суд Божий.

Глава 6. Бумаги старого моряка

Второе событие было менее заметным, но более значимым, и заняло все мои мысли в последующие пару месяцев.

Занят я был больше других, свободного времени оставалось мало. В такие минуты я брал тетрадь Генри Хетча и взбирался на фокамарс, чтоб меня не отвлекали. Уже давно привыкнув к качке, я не обращал внимания на вензеля, выписываемые мачтой. Обняв рукой стеньгу, я открывал тетрадь и пытался разобраться в каракулях и скорописи, в непонятных цифрах и схемах, изображённых нетвёрдой рукой, мало привыкшей к письму.

Несколько карт, сложенных в плотный потрёпанный конверт, были изучены мной ещё по пути в Бристоль. Там была не очень подробная карта Британии 1694 года, копия карты мира, довольно подробная карта Испанского моря и несколько крупномасштабных рисунков фарватеров с промерами глубины и углами поворота.

Особое внимание моё привлек лист, сложенный вчетверо и замотанный в отдельную бумагу. Это был рисунок острова, маленького островка, почти правильных круглых очертаний, окружённого рифами, со скалой в западной его части.

Карта была нарисована более профессионально, и сразу становилось ясно, что рисовал её не плотник, а человек, более привычный к перу. В нижнем левом углу красовалась тщательно изображённая Роза Ветров в окружении двух русалок и надувающих щёки бородатых повелителей бурь. Изображение корабля на извивающейся пунктирной линии указывало морской путь или проход между рифов, кои напоминали более острые зубы Левиафана. Пенные волны окружали остров, и разломанный надвое корабль со сломанными мачтами, нанизанный на два клыкастых рифа, служил предупреждением неосторожным мореходам.

Бросалось в глаза и отсутствие координат острова. Место, где из Розы Ветров исходили лучи широты и долготы, было тщательно заштриховано чернилами, и разобрать что- либо было невозможно. Не было сомнений, что сделано это было специально. Для чего? Что такого нахлодилось на том островке, чтоб скрывать его местоположение?

С обратной стороны карты были начертаны каракули, и я узнавал почерк Хэтча - он всегда вначале пытался вырисовывать вензеля, но далее уставал, и в итоге невозможно было разобрать каракулей. Так случилось и здесь - первую строку я прочёл без труда:

"Год 1655 от Рождества Христова, Око Посейдона."

Начинать с даты было странным знаком, но надпись была именно таковой. Далее, более простым почерком, значилось:

"Nuestra Senora de la purа у limpia Conception". Испанский язык. Что значила эта надпись? Первые слова вызвали у меня мысли о любовных письмах донов идальго своим испанским красавицам, вот только какое отношение могли они иметь к карте небольшого атолла в неизвестном море? Я не мог понять.

Третья строчка состояла из нескольких цифр - "35 000 ф." и "182 к. с." и обозначения испанского креста с одинаковой длины лучами. Совсем непонятно, к чему всё это.

Последняя строка более напоминала рисунок мудрёного морского узла. Как я не старался, я смог разобрать лишь слова "песок", "отлив" и"полнолуние", но связать их воедино не представлялось возможным. Более походило на бред сумасшедшего, чем на связную запись.

В купе с картой лежал сложенный листок, исписанный на испанском. Он был до такой степени истёрт и замаслен, что будь даже надписи на английском, я вряд ли бы смог что‑либо разобрать. Ясно было одно - этот лист был много более старым, и зачитан не один десяток раз. А множество подчеркиваний и сносок говорили о том, что бумагу пытались расшифровать или перевести. Ни слова не понимая, я не мог судить о том, что это - письмо или страница из корабельного журнала. Более всего я склонялся к последнему, так как наличие большого числа цифр наводило на мысль о расчетах и координатах. Но точно сказать не мог, а прочесть и понять написанное без переводчика мне казалось невозможным.