- Так ведь она сейчас стала большой человек, можно сказать, ученый, а муж - лапоть, унтер Пришибеев, - тихо сказал он, сказал без всякой злости на жену, а словно взвешивал на ладонях справедливость своих слов. Он даже взглянул мне в глаза, неуверенный, что я его слышу или правильно его понял, горячо добавил: - Вы не подумайте там чего, оно ведь так и есть.
- Давно наметились у вас такие настроения в семье?
- Ей-богу, не знаю. Наверное, давно. Тут ведь как получи лось? Когда познакомились, работала она аппаратчицей на химзаводе; двадцать лет этому почти. Уставала она ужасно, но все равно ходила в школу рабочей молодежи. За партой, случалось, засыпала, а школу закончила, и поступила в Менделеевский институт. Работала и училась все время - пока вдруг не стало ясно: она человек, а я…
- А куда вы бутылку дели? - спросил я неожиданно.
Поздняков оторопело взглянул на меня:
- К-какую бутылку?
- Ну, из-под пива, на стадионе, - нетерпеливо пояснил я.
- А-а… - Поздняков напряженно думал, пшеничные кустистые брови совсем сомкнулись на переносице, лицо еще больше покрылось потом. - В карман, кажется, засунул, - сказал он наконец, и в тоне его были удивление и неуверенность. - На верное, в карман, куда еще… Но ведь ее в кармане не нашли потом?..
Я оставил его вопрос без ответа, помолчав немного, сказал:
- Постарайтесь припомнить, вы бутылку сами открывали?
- Пожалуй… - Поздняков снова задумался, потом оживился, вскочил. - Пожалуй! Зубами я ее, кажись, открыл. Вот мы посмотрим сейчас, может, пробка в пиджаке завалялась.
Он быстро подошел к вешалке и, снимая с нее поношенный пиджак из серого дешевого букле, бормотал:
- Ведь под лавку я ее не кину, пробку-то? Не кину. Значит, в карман…
- Давайте я вам помогу, - сказал я.
Мы расстелили пиджак на столе, тщательно осмотрели его, вывернули карманы, ощупали швы. В левом кармане сатиновая подкладка совсем посеклась, и нитки ткани образовали сеточку. Я засунул в дырку палец и стал шарить в складке на полах пиджака, прощупывая каждый сантиметр между букле и сатином. Уже на правой поле, с другой стороны пиджака, я нащупал шероховатый неровный кружок. Потихоньку двигая его к дырке, вытащил на свет - кусочек плоской пробки, коричневый, с прилипшим к нему ворсом. Прокладка под металлические пластинки, которыми закупоривают пивные бутылки…
- Не торопите меня, Тихонов, это дурной тон, - сказал Халецкий спокойно.
В лаборатории было почти совсем темно, окна плотно зашторены, и только одинокий солнечный луч, ослепительно яркий, разрезал комнату пополам и бликами падал на золотые дужки очков, когда Халецкий по привычке покачивал головой…
Я сказал ему:
- Результаты экспертизы мне обязательно нужны к завтрашнему утру.
- Почему такая спешка? - удивился Халецкий.
- Ну, знаете, есть старая поговорка: "Береги честь пуще глаза". А тут разговор как раз идет об этом самом…
Халецкий покачал головой, и мне показалось, что он усмехнулся.
- Тихонов, вы же учились в университете, помните свод законов вавилонского царя Хаммурапи?
- Ну и что?
- Там прямо сказано, что врач, виновный в потере пациентом глаза, платится своими руками. А здесь ведь при спешке можно, сделать ошибку, и ваш пациент потеряет не только глаз, но и честь, которую беречь надо еще пуще.
Халецкий развернул белый конверт, извлек пинцетом кусочек пробки, внимательно посмотрел на него в луче солнца, падавшем из-за штор.
- Что вы намерены делать с ним?
- Микрохимический анализ, используем флуоресценты. Не поможет, посмотрим рентгенодифракцию. Что-нибудь да даст результаты. Наука имеет много гитик, - засмеялся он.
- Вы думаете, что из этой пробочки еще можно что-нибудь выжать? - спросил я с надеждой.
- Кто его знает, попробуем. Алкоголики утверждают, что из самой пустой бутылки всегда можно выдавить еще сорок капель. Нам из этой пробочки хотя бы одну сороковую часть капли выдавить, и то было бы о чем говорить…
Лаборатория казалась единственным прохладным местом на всей земле, и отсюда очень не хотелось уходить. Халецкий как будто понимал это и не торопил меня. Он повернулся ко мне, и снова солнечный блик рванулся с золотой дужки его очков. Глаз Халецкого мне не было видно, но я знал, что он внимательно смотрит на меня.
- Ну, Тихонов, а что вы думаете об этом деле?
- Не знаю, - я пожал плечами.
Халецкий спросил:
- Вы считаете, что Поздняков говорит правду?
- Не знаю, ничего я не знаю. Вам ведь известно, милиционеры, как и все прочие граждане, не святые, и среди них всякое бывает. Хотя не хочется в это верить.
Все-таки инспектор Поздняков ошибался, когда говорил мне, что знает его только шваль и шушера. Нашлось кому и доброе слово сказать. Хвалебных гимнов ему не слагали, но добрые слова были сказаны и в ЖЭКах, и жильцами в домах, и в отделении милиции, где он служил. Я воспользовался советом Чигаренкова, который сказал:
- Если бы меня спросили, я бы посоветовал поднять всю документацию Позднякова - посмотреть, кого он мог в последнее время особенно сильно прищучить.
Вот я часами и читал накопившиеся за годы бесчисленные рапорты, докладные, представления, акты и протоколы, составленные Поздняковым. Читал, делал в своем блокноте пометки и размышлял о том чудовищном котле, в котором денно и нощно варятся участковые. Этим я занимался до обеда. Во вторую половину дня ходил по квартирам и очень осторожно расспрашивал об инспекторе. Работа исключительно нудная и совсем малопродуктивная. Но это была одна из версий, а я привык их все доводить до конца - не из служебной добродетельности, а чтобы никогда не возвращаться назад и не переделывать всю работу заново.
И отдельно я читал жалобы на Позднякова от граждан. Оказывается, на участковых подают довольно много жалоб.
А потом говорил с Поздняковым, и снова читал пожухшие бумажки, и опять расспрашивал граждан…
… - Культурный человек, сразу видно, со мной всегда первый здоровается…
… - Зверь он лютый, а не человек…
… - Мужчина он, конечно, правильный, завсегда тверезый, строгий…
… - Естественно, на деньжаты левые у него нюх, как у гончей…
… - Кащей паршивый, он мужа маво, Федюнина Петра, кормильца, на два года оформил…
… - А на суде потом ни слова о том, что Петька Федюнин с ножом на него бросался - семью, понятно, жалел, детей ведь там трое…
… - Не место в милиции такому держиморде - он моему мальчику руку вывихнул.
… - Соседский это мальчонка. Было такое дело. Они с приятелем в подъезде женщину раздевать стали. В мальчонке-то два метра роста…
… - Ну как не пьет? Пьет, он у меня на свадьбе дочери пил. Как человек пьет…
… - Человек он необщительный, понять его трудно. Он ведь одинокий, кажется?..
… - И если Поздняков не прекратит терроризировать меня своими угрозами, я буду вынужден обратиться в высшие инстанции…
… - Дисциплинирован, аккуратен, никакого разгильдяйства…
… - Одно слово - лешак! Дикий человек. С ним как в считалочке у мальцов: пама-мама-жаба-цапа! Я, может, пошутить хотел, а он меня цап за шкирку и в "канарейку"…
… - Вместо того, чтобы задержать по закону самовольно убежавшего с поселения тунеядца, участковый Поздняков дал ему возможность безнаказанно улизнуть, несмотря на наше заявление…
- Чего же вы, Андрей Филиппыч, не задержали по закону тунеядца? - спросил я Позднякова.
Он растерянно покачал головой:
- По закону, конечно, надо было…
- Но все-таки не задержали?
- Не задержал.
- А что так?
- Ну, закон-то ведь для всех. Он хоть и закон, но не бог все-таки, каждого в отдельности увидеть не может. И строгость его для блага построена - я это так понимаю.
- А в чем было благо тунеядца? То, что закон не предусмотрел?
Поздняков задумчиво поморгал белыми ресницами, пожевал толстую верхнюю губу, и я подумал о том, что любящие люди со временем перестают замечать некрасивость друг друга, она кажется им естественной, почти необходимой. А вот "к.х.н. Желдикина", наверное, всегда видит эти белые ресницы, вытянутые толстой трубкой губы, а желтые длинные клыки ей кажутся еще больше, чем на самом деле. Все это для нее чужое, и от этого остро антипатичное.
Поздняков сказал досадливо:
- Не тунеядец он!
- То есть как не тунеядец?
- Убийца тот, что невозвратимое сотворил, он и после кары все-таки убийца, как тут ни крути. А если тунеядец сегодня хорошо работает - какой же он тунеядец?
- А этот хорошо работал?
- Хорошо. Ему четыре месяца до окончания срока оставалось. Дружки письмо прислали, что девка его тут замуж выходить надумала, - ну он и сорвался с поселения.
- А вы?
- А я ночью его около дома дождался - в квартиру заходить не стал.
- Не понял: почему в квартиру-то не пошли?
- Соседи мне заявление уже вручили - людишки они вполне поганые, если бы увидали, что я его на дому застукал, тут бы мне уже его обязательно оформлять пришлось…
- А так?
- А так дал ему "леща" по шее и на вокзал отвез.
- Не по закону ведь? - осторожно спросил я.
- А еще два года из-за этой сикухи по закону - так бы лучше было?
Я неопределенно пожал плечами и спросил:
- Соседи эти - чем же они людишки поганые? Долг свой выполнили…
- Не-е, - покачал острой длинной головой Поздняков. - Не тот долг выполняют. Это они мне за парня своего отплачивают, кляузы мелкие разводят…
- Какого еще парня?