- Слушай, там у вас, в Англии, конечно, кризис, мы понимаем, жрать нечего. Но сейчас мы все, слава богу, дома. Посему позволь нам сбегать за угол в магазин "Комсомолец", там выбор неважный, да и поздно уже, но кусок колбасы и несколько банок консервов всегда найдется.
Я счастливо расхохоталась и бросилась на кухню за спрятанными там бесчисленными яствами.
Жизнь вошла в свои берега.
Лицо Лондона
Прежде чем увидеть что-то или кого-то, человек обычно пытается представить себе кого-то или что-то. Всегда ли представления совпадают с реальностью?
Я не могу сказать, в чем тут дело, но Париж открылся мне таким, словно знала его едва ли не с рождения, Ленинград оказался неизмеримо богаче всех моих представлений, от Москвы, попав в нее впервые из маленького уральского городка, я ожидала большего, а Лондон был ничем не похож на тот город, который связывался в моем представлении с этим именем.
"Лондон… - думала я всегда, - Лондон - нечто хмурое, темно-серое, иногда краснокаменное, острокрышее, причем крыши толпятся, теснятся, нечто узкое - не разойдешься, по-своему сурово-красивое, вечно дождливое или туманное - нечто".
Город разметал передо мною ослепительно белые крылья улиц в районе Риджент-парка, завлек на свои сдобные холмы, покрытые вечнозеленой травой и кудрявыми, неохватными каштанами и буками, ошеломил решительными поворотами домов, являющих былое величие империи, погрузил в пучину нищеты и грязи в Брикстоне и Уайтчепеле - нет - он не был похож ни на какие представления о нем, ни на какие описания.
Растерянно бросилась я к Герцену:
"Нет города в мире, который больше бы отучай от людей и больше приучал бы к одиночеству, как Лондон".
Эти слова вполне подходили к моему старому понятию о Лондоне и, видимо, известные мне давно, тоже формировали представление, но совсем не показалась верными в определении того города, который был передо мною и великодушно позволял познавать себя.
Здесь предстояло жить и понимать чужую жизнь, И чем дольше я живу, тем, казалось, меньше знаю и понимаю Лондон.
Он - существо со множеством лиц. Лондон деловой ничем не похож на Лондон развлекательный. Здесь разные и архитектура, и цвета зданий, и краски одежд, и люди, и выражения на их лицах. Лондон торговый это совсем не то же самое, что Лондон спальный - районы, где в основном жилые дома.
Лондон правого берега Темзы совершенно другой город, чем Лондон левого берега. Мосты столь же соединяет эти города, сколь и разъединяют. Западный конец, где и парламент, и королевский дворец, и площадь Трафальгара, где вся лицевая история и гордость страны, тоже необычайно разнообразен - разные лица Лондона мирно соседствуют и так быстро сменяют друг друга, что уследить за ними невозможно.
Только что я шла мимо богатых особняков, свернула за угол - бедный негритянский район, облезлые дома, грязь, мусор, еще за угол - высотные жилые кубы и параллелепипеды - новый район, где живет средний класс, где и занавески на окнах и машины у подъездов именно такие, какие должны быть у среднего англичанина.
И при всем этом разнообразии, при всей пестроте, есть люди, утверждающие, что Лондон - чрезвычайно однообразный и монотонный город.
"Как похожа эта улица на Килборн", - думаю я, проходя по Кентиштауну - линии прижатых домиков, одинаковой архитектуры, витрины магазинов: "Маркс энд Спенсер", "С энд А", "Теско", "Сэйнсбэри" - точь-в-точь такие, как в Килборне.
"Да не в Кентише ли я?" - озираюсь на центральной улице Северного Финчли.
- Это что, Северный Финчли? - спрашиваю водителя такси, проезжая невдалеке от Шеппердс-буша, который от Финчли на расстоянии двадцати миль.
Даже кварталы богачей в Лондоне похожи между собой. Белые дворцы Белгревиа я научилась отличать от таких же в районе Риджент-парка лишь благодаря обилию зелени в последнем.
Что уж тогда говорить о новых районах, во всем мире сегодня выстроенных одинаково. В Лондоне я отличать их не берусь - не могу. Единственное, что может помочь, - это названия домов.
Вот где необозримое поле для фантазии. Англичане привыкли часто вместо номера обозначать дом тем или иным именем. Думаю, в основе этой традиции лежит стремление выйти из укоренившейся системы архитектурного однообразия.
Название дома, как правило, берется не с потолка. Перед этим белым строением в прошлом веке росли три дуба. Поэтому оно и называется "Три дуба". А соседний дом назван "Два каштана" исключительно потому, что хозяин его, когда строился, перенял архитектуру "Трех дубов", и в этих дубах все так нравилось ему, что и название он в некотором роде тоже позаимствовал. Он даже посадил перед крыльцом два каштана. Один умер, не выдержав какой-то холодной зимы, а другой стоит, и у него весенние свечи густо золотистой окраски.
А этот дом называется "Красным", у него крыша выложена красной черепицей. Рядом "Зеленый дом" (уже только по названию), дальше "Голубой домик"…
Есть, правда, улицы, где принцип наименований иной - хозяева не следовали друг за дружкой, а изощрялись один перед другим. "Русалочий домик", а рядом "Чертова кухня"; "Оплот тишины", а через несколько кварталов "Приют весельчаков".
Вся эта игра - прерогатива богатых районов. Никаких названий нет там, где закопченные строения. Да и кому пришло бы в голову издеваться над собственной бедностью, вывешивать перед ветхим крыльцом витиеватой вязью написанное "Прибежище радости".
Однако - примета нашего времени - вставные челюсти города - высотные жилые дома-близнецы, построенные муниципалитетом и предоставляемые людям в порядке очереди - переняли опыт богачей: я иду между ними и отличаю их только по названиям. В том районе, по которому сейчас иду, преобладают писательские имена: вот башня зовется "Дом Фильдинга", точно такая же слева - "Дом Бронте", - интересно, какая из трех Бронте имелась в виду, жаль не додумались те, кто называет, ведь можно было сэкономить названия, как красиво звучали бы три башни: Шарлотта, Эмилия, Анна.
В попытке нарисовать лицо Лондона во всем его многообразии и однообразии мне придется прибегнуть к форме, наиболее отвечающей предмету моего внимания: поскольку город мозаичен, то посредством мозаики я и попробую изобразить его.
Сити
Человек в длинном черном смокинге. Поверх длинное черное пальто. На голове черный котелок. На руках черные перчатки, а в руках черный зонтик. Теплое, солнечное апрельское утро. Мы с ним идем вдоль темно-серых и бледно-желтых стен банков - бастионов величия империи. Он называет мне каждый и о каждом знает все - какой капитал вложен, какова история его возникновения и даже, что особенно интересно, - каковы его дела на сегодня.
- Мистер Вильямс, вам жарко, снимите пальто.
- Всю мою жизнь я носил эту одежду, мне не жарко, мне приятно идти, осознавая, что я жив и все еще всем своим существом принадлежу Сити, не то что вот эти…
Он с пренебрежительной гримасой обвел рукой вокруг себя, предлагая осмотреться. Улица кишела народом - в светлых одеждах, в серых костюмах, в голубых измятых брюках.
- И это клерки Сити! - вздохнул мистер Вильямс. - В мои времена весь наш банковский город был одет, как один человек. Как я сейчас. Когда в часы ленча или после работы все выходили на улицы - вот было внушительное, почти ритуальное зрелище.
- Наверное, все это напоминало похороны, - осмелилась я.
- Напоминало. Однако я нахожу, что в ритуале похорон есть большая торжественность. Причастность к деньгам и причастность к смерти, если задуматься очень сходные причастности, и та, и другая не оставляют иллюзий, величественны в своей сути, и обе, в конечном итоге, тлен.
Мистер Вильямс очень стар. В своем похоронном одеянии с бледным морщинистым лицом, удлинившимся от худобы и старости носом, глядящим в рот, во всем этом он удивительно похож на…
Нет, нет, неприятное сравнение исчезает, едва этот человек начинает говорить: лик смерти озаряется изнутри светом ума и остроумия, а также вы сразу же замечаете, как он бодр, несмотря на восемьдесят лет.
Он до сих пор спортсмен. Каждое утро его можно увидеть бегущим по дорожкам Холланд-парка. Бегает мистер Вильямс в белых трусах и белой майке, какая бы дождливая погода ни была. Этим, да еще умеренным и строго по часам питанием он объясняет свое долголетие, которым гордится более всего на свете. Есть у него еще одно объяснение, на мой взгляд, несколько спорное, но, коли уж начала я рассказывать о мистере Вильямсе, умолчать об этом значило бы обеднить его столь необычный и, все же осмелюсь утверждать, весьма типичный английский облик.
Мистер Вильямс - холостяк.
- Конечно, когда я смотрю в парке на резвящихся детей и думаю, что на смертном одре мне решительно некому будет передать все то немногое, в смысле денег и опыта, что я нажил за долгую жизнь, бывает грустно. Но ведь в жизни всегда что-то за счет чего-то. Зато каких тяжких испытаний не прошли мои нервы от ежедневного активного соприкосновения с женским характером, от ежедневного взаимонепонимания и необходимости скрывать его.
- Хорошо, но…
- Держу пари - знаю, о чем вы хотите и стесняетесь спросить. О, да, подруги у меня были. Представьте, даже теперь есть.