Он сел рядом с матерью, проговорил вдумчиво:
- Зачем я пойду! Когда я уезжал в Донбасс, ты рассказала мне то, о чем всегда молчала: о вашем браке с Петром Павловичем. Я верю каждому твоему слову. А этот Халузев упоминает об отце. Вот посмотри.
Она прочитала письмо и вернула его Павлу.
- Но мне кажется, что все-таки надо навестить старика. Это просьба умирающего. Ее нужно выполнить, Павел…
- Как жаль, мама, что у тебя нет портрета отца… - нерешительно проговорил он.
- Были фотографии… Я уничтожила их, как только убедилась, что он оставил нас навсегда. Конечно, я поступила неправильно. Портрет надо было сохранить для тебя. - Спеша закончить разговор, она встала: - Спокойной ночи, Павлуша!
- Спокойной ночи! - сказал он и поцеловал ее в лоб.
3
В своей комнате Павел зажег свет и опустился в кресло. Прислушался - ни звука. О чем думает, что переживает мать в эту минуту? Конечно, она уверена, что разговор Павла с Халузевым так или иначе коснется ее отношений с отцом.
Со странным чувством Павел перечитал письмо, написанное нетвердой рукой:
"Многоуважаемый Павел Петрович!
Покорнейше прошу вас в день получения диплома или в ближайшее время после того навестить недужного, прикованного к одру. Дайте покойно помереть старику, почитателю вашего отца, незабвенного Петра Павловича. Жительство имею по улице Мельковке, дом № 53. Не откажите в просьбе умирающему.
С искренним уважением
Халузев Никомед Иванович".
Гранильщик Халузев ставил спокойствие своих последних минут в зависимость от встречи с Павлом. Что хотел он сказать сыну Петра Расковалова, что мог он добавить к тому, что знал Павел об отце? А что Павел знал о Петре Расковалове, инженере "Нью альмарин компани" в Новокаменске, кроме того, что Петр Павлович Расковалов был видным геологом, что Мария Александровна вышла за него против воли отца, ссыльного врача в Новокаменске, что Петр Павлович Расковалов внезапно покинул Марию Александровну, только что ставшую матерью, больную и одинокую, что он погиб в дни гражданской войны при железнодорожной катастрофе в Сибири, как об этом сообщил Марии Александровне некий Ричард Прайс, как-то связанный с отцом…
Все эти отрывочные и смутные сведения ни в какой степени не касались его, Павла Расковалова.
Судьба отца до сих пор затрагивала его вряд ли больше, чем судьба полузабытого литературного героя, и все же, когда он перечитывал письмо Халузева, сердце тепло отзывалось на слово "отец".
В открытое окно донеслись приглушенные звуки патефона. "У Ниночки танцуют, - подумал Павел и вернулся к письму. - Халузев, гранильщик Халузев, - повторил он. - Должно быть, глубокий старик, вроде мил-друга…"
На цыпочках Павел прошел в переднюю. Свет в комнате Марин Александровны не горел. Все же, приоткрыв дверь ее комнаты, он шепотом сказал:
- Может быть, я уйду на полчаса, мама… Показалось, что мать шевельнулась; подождал - она не отведала. Бесшумно закрыв дверь, он снял трубку телефона, набрал номер.
На первом же гудке вызванный номер отозвался.
- Кого там требуется? - послышался старческий, весьма сердитый голос.
- Это я, Георгий Модестович. Не спите еще?
- А, Павел, человек честных правил, куда подевался? - радостно прокричал тот, кого Павел назвал Георгием Модестовичем. - Нет, я и не ложился. Я, знаешь, в бестемные ночи, почитай, вовсе не сплю. А ты, сын милый, зачем в звонки звонишь, с Валюшкой не гуляешь? Для вас самое настоящее время. Что, Валюшка здорова?
- Все здоровы… Спать не хочется, Георгий Модестович.
- Ну, значит, ты мне дружба… Да, что это мы по проволоке через улочку перекликаемся! Ты, знаешь, ко мне беги. У меня самовар наставлен. Беги чаевать, сын милый! Все. Положь трубку!
Когда Павел вышел на улицу, белая ночь была в полной силе. Небо высилось над спящим городом, ясное и прозрачное. Полоса плотного розового света лежала на горизонте, и нельзя было сказать, где, в какой точке этого светоносного облака подготавливалось рождение солнца.
4
Приземистый особнячок с мезонином в глухом переулке был пожизненно закреплен за Георгием Модестовичем Семухиным, художником камнерезного и гранильного дела. Орденоносец, почтенный участник многих выставок, персональный пенсионер, здесь он и жил со своей семьей. Старенький Георгий Модестович присаживался к станочку редко, но его не забывали. По крутой лестнице в мезонин иной раз поднимались большие ученые и почтительно толковали со стариком о причудах самоцветов. Покряхтывая, взбирались на верхотурку друзья Георгия Модестовича, знатные гранильщики, пошуметь за рюмкой водки об уральской и екатеринбургской грани. Наведывались сюда с таинственным видом искатели камня - горщики, показывали удивительные находки, позволяя себе в исключительном случае скупую похвалу: "Добрый камень… ничего, подходящий камень". Порой здесь открывались чудеса, достойные алмазного государственного фонда. Георгий Модестович становился озабоченным, сердитым, садился за свой станочек и забывал о времени и еде.
У Георгия Модестовича, шефа школьного минералогического кружка, каких много в Горнозаводске, Павел и Валентина бывали запросто. Старик, которого они за глаза называли мил-другом, обращался с ними строго, покрикивал, если они своевольничали за его станочком, но в добродушные минуты рассказывал удивительные истории о редкостных камешках, о горных тайностях.
- Нет, не сплю и не собираюсь, - сказал старик, когда Павел сел против него за стол, накрытый клеенкой, и налил себе чаю. - Коротаю ночь с думками своими да чаек тяну. Посиди, посиди со мной, сын милый. Разговор заведем, враз умнее станем.
Прихлебывая из каменной кружки с лазоревыми цветочками, старик, улыбаясь, смотрел на Павла. На первый взгляд странное несоответствие было между синими, даже сиреневыми детскими глазками Георгия Модестовича и громадными усами, которые густо разрослись под круглым красноватым носом и соединились с такой же бородой, буйной, жесткой, изжелта-белой.
- Что давно не бывал? Я, поди, соскучился по тебе да по Валюшке.
Узнав, в чем дело, он потянулся через стол, легонько потрепал Павла по плечу и проговорил с уважением:
- Ну, поздравляю, поздравляю, горный инженер! Знал я, знал, конечно, что ты диплом держишь: в газете про тебя писали, как же!.. Ты теперь для государства нужный человек. В "горе" работать - это, знаешь, не на кулачках боксом драться, да… И когда это вы с Валюшкой поднялись, когда успели - не постигаю!
Вскочив, он прошаркал через просторную и почти пустую комнату, выдвинул из-под железной койки пестрый сундучок невьянской работы, порылся в нем, сунул что-то колючее в руку Павла и свел его пальцы в кулак.
- Возьми, коли по душе придется, - сказал он сердито, сел на место и снова замерцал своими сиреневыми глазками.
Павел разжал пальцы: на ладони лежала звезда густого рубина.
- Что это вы, Георгий Модестович, такую ценность! - запротестовал он.
- Ты не о рублевке думай, а на работу гляди! Сколько ко мне ходишь, а умен еще не стал! - прикрикнул на него гранильщик обиженно. - "Ценность, ценность"! Сам знаю, что ценность. А грань-то какова, вот о чем думай…
- Ваша грань, что тут еще скажешь!
Восхищение, прозвучавшее в голосе Павла, разгладило морщинки, набежавшие на выпуклый лоб Георгия Модестовича.
- Ну и носи, будь здоров-удачлив, - пожелал он. - На пиджак нацепи, коли своего ордена по скромности не носишь, вот так… Я рубин люблю. Говорят, что он крови сродни, а я этого не признаю. Пустой разговор! Рубин, знаешь, есть сгущение огня, рубин-камень от огня взялся. Милый камень, теплый. У меня и для Валюшки Абасиной такая звездочка наготовлена. Ты ей не сказывай. Девицам, знаешь, только несуленый подарок дорог…
Вдруг он сорвался с места, открыл дверь на балкончик, распахнул боковое окно и погасил лампочку, свисавшую над столом. Тотчас же все преобразилось, все наполнил тончайший свет - и синий, и чуть желтоватый, и точно розовый. Светоносное облако на востоке, будто завороженное тишиной, лежало неподвижно. Невозможно было ввести эту красоту в рамки человеческого представления. Ни один пурпурный, вишневый, красный камень не мог бы послужить мерой для легкого, живого света, разлившегося между небом и землей.
- Видишь, какое богатство батюшка Урал кажет нам, глупым! - с глубоким радостным вздохом прошептал Георгий Модестович. - Климат наш строгий - и вдруг такая благодать! Кто видит и понимает, тот богат, а кто проспит, тот беден, мне его жалко. Так ли?
- И какая тишина! Можно сказать, что нет ни атома звука.
- Хорошо придумал, - одобрил старик. - Атом - ведь это весьма мало, ногтями никак не подцепишь.
Закрыв окно и дверь, Георгий Модестович накинул на узенькие плечи меховую кацавейку, присел к столу и налил гостю свежего чаю.
- Так глянулась тебе звездочка-то?
Хороша! - ответил Павел, любуясь подарком, - Ключевой средний камешек дает цвет озерком, и глубина у него небольшая. Цвет днем и при ярком свете будет хорошо виден… Лучи вы огранили в форме коротких мечей. Тут цвет показан в мыске переливом. Оправу заказали из черненой стали, как бы скрыли ее. Лучи свободны…
- Самостоятельные лучики, - признал Георгий Модестович. - Понял гранильщика, ничего не скажу.
- Кстати, - проговорил Павел, продолжая рассматривать звезду, точно не придавая значения своему вопросу, - вы ведь всех уральских мастеров гранильного дела знаете. Об одном из них я от вас не слыхал. Знали ли вы Халузева, Никомеда Ивановича?
Остолбенев на минутку, Георгий Модестович уставился на Павла; тот все любовался рубиновой звездой.