- Это почему? - поинтересовался Никита Федорович и поскреб подбородок.
- Павел Петрович говорит, что на шахте очень много аварий.
- Зря он, неправильно, - серьезно ответил Самотесов. - Чего там "очень много"! Были аварии, что греха таить, а так чтобы "очень много" - сказать нельзя. Думаете, на других шахтах без происшествий обходятся?
Нам все ж таки есть чем похвалиться - впереди графика идем. Вот даже Павлу Петровичу поручено доклад хозяйственному активу делать о скоростных методах строительства. Доверяют людей учить, как вы думаете?
- Но аварии…
- Что аварии! - почти сердито прервал ее Самотесов. - Аварии дело, как ни поверни, поганое. А все-таки не годится так: голову в кусты и пошел полымя впереди пожара раздувать. Сам он, милый человек, в последние дни принахмурился, все что-то думает; вот и вас растревожил. А и всего-то делов подтянуть кого нужно, смотреть зорче. Ему об этом говорят - и управляющий, и Федосеев, и я, - а он… Похоже на то, что наш инженер малость растерялся. Мне это непонятно: человек, кажись, самостоятельный…
До сих пор Валентине представлялось дело так, что судьба столкнула ее с простым человеком, а теперь она почувствовала себя маленькой перед Самотесовым, крепко закаленным в жизненных обстоятельствах. Его речь, спокойная, вразумительная и в то же время проникнутая сердечным отношением к Павлу, смягчала ее тревогу. Она вдруг поняла, что нельзя таиться от этого человека, нужно вести дело только начистоту, ничего не замалчивая.
- Почему Павлуша говорит, что чей-то безымянный - да, безымянный - голос обвиняет его в авариях, считает единственным возможным виновником аварий? Почему он встречает каждую аварию как подпорочку этого обвинения?
Самотесов, который шел впереди Валентины, будто споткнулся, хотел ответить, но промолчал и стал прихрамывать заметнее, чем обычно.
- Что же вы молчите? - тихо спросила Валентина.
- Не знаю, что сказать, - ответил он. - Это для меня новость… - Он досадливо усмехнулся: - Ишь какой мой напарник: чуть бедой запахло, он молчок! Нехорошо это! Будет у нас по этому поводу с ним громкий разговор…
Он обернулся, встретился с взглядом Валентины и зашагал дальше, долго молчал, а когда заговорил, то в его тоне Валентина почувствовала прежде всего желание успокоить ее.
- Что там думает Павел Петрович и кто ему что сказал, я не знаю… Может быть, он и сам еще толком не разобрался, а разберется - скажет. Только имейте в виду, Валентина Семеновна: в случае чего, не один Павел Петрович в ответе, а я тоже. Мой ответ даже больше. Я коммунист, в партию под Сталинградом вступил, огнем крещен. Павел Петрович мне друг и напарник, он мне по душе. Так ни его, ни себя в обиду не дам. Не такой уродился! Вот и весь наш разговор насчет аварий…
Остаток пути прошли молча. Самотесов шагал посвистывая, но если бы Валентина заглянула в его лицо, она в каждой черточке увидела бы глубокую озабоченность. Попрощались у маленького белого дома под высокими соснами. Самотесов задержал ее руку в своей.
, - Глазки серые, бровки пушистые, а вместо сердечка хрустальная коробочка: что ни положено, все видать, только радужно становится, - проговорил он мягко. - Я бы на месте Павла Петровича всю эту красоту на плечо поднял и… ну, на край света, что ли!
- Подальше от Клятой шахты!
- Нет, я не в том смысле, - ответил он.
…Дочь хозяйки принялась расспрашивать подругу, кто этот демобилизованный военный, который попрощался с Валентиной у калитки, и пойдет ли она сегодня в клуб. Узнав, что Валентина в клуб не собирается, подруга принялась уговаривать ее так настойчиво, что пришлось пожаловаться на нестерпимую головную боль.
Дом наполнился запахом душистого мыла и паленых волос. Хозяйкина дочь очень беспокоилась, успеет ли модистка, "противная Стёпочка", закончить ее блузку, дважды возвращалась от Стёпочки расстроенная, с пустыми руками и наконец принесла не только блузку, но и сообщение, что снова видела интересного демобилизованного военного, знакомого Валентины, и даже познакомилась с ним, так как проводила его в райпрокуратуру.
"Зачем ему нужно в прокуратуру?" подумала Валентина, и ее сердце похолодело.
- Я его к самому Ванечке доставила, - щебетала подруга, примеривая блузку перед зеркалом. - Ванечка в клуб придет, а этот, как его, Самотесов, решительно отказался. Сердитая бука! Но очень, очень интересный!
- А кто такой Ванечка?
- Параев. Следователь или помощник прокурора, не могу сказать точно. Лучший танцор в Кудельном. Очень культурный, воспитанный, только чересчур высокого о себе мнения… Так тебе нравится блузка?
- Кажется, я все же не усижу сегодня дома, - сказала Валентина. - Пойду в клуб.
- Давно бы так! - одобрила подруга. - Потанцуешь - и голова пройдет, уверяю тебя…
3
В малом зале клуба начались танцы.
Молодые люди, главным образом работники асбестовой промышленности, сразу заметили Валентину. Она после первого же вальса спустилась в читальню, перелистала несколько журналов и вернулась в зал.
Подруга, раскрасневшаяся, оживленная, подвела к ней молодого человека с гладким, ничем не примечательным, но действительно несколько высокомерным лицом.
- Познакомьтесь, - представила она своего спутника: - Иван Григорьевич Параев, лучший наш танцор. Это знакомая товарища Самотесова, - сказала она Ивану Григорьевичу. - Покажите ей, как танцуют в Кудельном!
Ванечка танцевал хорошо и несколько небрежно, как и полагается искусному танцору.
- Так вы с Самотесовым знакомы? - спросил он. - В Горнозаводске познакомились или в Новокаменске?
- В Новокаменске.
Узнав, что главный врач рудничной поликлиники Абасин приходится Валентине дядькой и что она студентка Горного института, Ванечка стал менее высокомерен и, между прочим, полюбопытствовал, не знает ли она выпускника Горного института Павла Петровича Расковалова.
- Я с ним знакома, - ответила Валентина и посмотрела в глаза партнеру: это были твердые глаза человека, привыкшего пользоваться неограниченным правом спрашивать.
- Говорят, отец Расковалова жил в этих местах. Вы не слышали?
- Я это точно знаю. - И Валентина почувствовала все тот же холодок в сердце. - Его отец был инженером, вернее одним из инженеров "Нью альмарин компани".
- Только инженером? - переспросил Иван Григорьевич, но тут же заговорил о литературных новинках и умело дал понять, что следит за искусством, не позволяет себе отставать от жизни, хотя служебные обязанности берут чуть ли не восемнадцать часов в сутки.
Танец кончился. Иван Григорьевич предложил Валентине пройти в буфет. Она отказалась: у нее вправду разболелась голова.
- Я домой…
- В таком случае, я вас провожу. Завтра у меня хлопотливый день. И, кажется, я уже не найду сегодня лучшей партнерши, чем вы.
По дороге он выказал себя очень внимательным, не раз прерывал шутливый рассказ о жизни в Кудельном - где Иван Григорьевич очутился недавно - вопросом, как она себя чувствует.
Вечер был душный, хотя и ясный. Далекие зарницы вспыхивали в стороне Новокаменска. Валентине казалось, что она сейчас что-то услышит нехорошее, тяжелое, но Иван Григорьевич ничего не сказал, а она не решилась спросить его, что он думает об инженере Клятой шахты Павле Расковалове.
- Вы ведь в центральном разрезе работаете? - вспомнил он прощаясь. - Я иногда там бываю. Люблю мужественное горное дело. Навещу вас. В среду совещание хозяйственного актива. Приходите в клуб. После актива, может быть, мы немного попрыгаем. Только постарайтесь, чтобы у вас голова не болела. На всякий случай, я захвачу порошки от головной боли.
В общем, он вел себя очень корректно и ушел, неплохо насвистывая из "Травиаты". Валентина стояла, неподвижная, у двери, пока свист не затих вдалеке; она все старалась понять, почему Ванечка заинтересовался Павлом, почему расспрашивал об его отце, почему усомнился в том, что отец Павла был только инженером "Нью альмарин компани". Конечно, ничего путного она придумать не смогла и расстроилась окончательно. Подруга, вернувшаяся домой во втором часу ночи, застала Валентину еще бодрствующей.
Глава шестая
1
Утром пораньше Петюша собрался на Клятую шахту. Он живо сварил похлебку, накормил Ленушку и Осипа и отнес поесть деду Роману. В низкой, полутемной избе старик лежал на лавке пластом - громадный, иссохший, костлявый. Лицо его было неподвижно, но открытые глаза жили; в них будто застыло удивление: какая сила могла свалить его громадное и все еще могучее тело! На свету сквозь серебро окладистой бороды рисовался выдавшийся острый подбородок.
- Слышишь? - спросил Петюша, склонившись к Роману.
Старик чуть шевельнулся, закрыл и снова открыл глаза.
- Без памяти был три дня, - сказал Петюша. - Есть хочешь?
- Мне не надобно. Ты Ленушке…
- Кормлена Ленушка. Потом захочешь, так Ленушке скажешь, она покормит.
Он уже направился к двери, когда зашелестел голос старика.
- Ну? - спросил Петюша. - Чего тебе?
- Сказывала Ленушка… Подрядились вы с Осипом… продушной ходок искать?
Снова Петюша наклонился к нему. По-видимому, наступила та редкая и неожиданная минута, когда сознание и память возвращались к старику почти полностью. Его глаза, обычно тусклые, непрозрачные, теперь прояснились. Петюша знал, что эти минуты проходят быстро.
- Подрядились мы… Завтра пойдем с Осипом. - Он приблизил губы к уху старика: - Ты, дедко, в Клятой шахте робил, ты продушной ходок, должно, знаешь… Ты скажи!.. Шахте требуется… И Ленушку в школу возьмут. Что ей темной жить! Ты скажи, дедко, слышь?
Он допытывался нетерпеливо, настойчиво и вдруг увидел, что глаза старика снова заволакиваются туманом.