Конторы клерков и комнаты судей нижнего этажа были наводнены верхним платьем, шалями и угощением, танцы же должны были происходить в верхнем этаже, в зале, суда, еще не отделанной. Флаги, лавровые венки и приличные случаю надписи скрывали ее голые стены; но герб штата уже красовался над эстрадой судей с его неподражаемым солнечным закатом, его торжествующей богиней и свирепым медведем, который лучше всяких надписей иллюстрировал действительность. В зале было душно и тесно. Свечи по стенам, в простых подсвечниках или в обручах с бочонков спускались с потолка. Самое удивительное разнообразие царствовало в женских костюмах, какое когда либо видел учитель. Платья, давно вышедшие из моды, смятые и слежавшиеся в сундуке, забытые фасоны, с попытками приспособить их на современный лад, самые неожиданные комбинации: обшитая мехом кофточка и тюлевая юбка, бархатное платье и пелеринка из белого пике, затейливые прически, головы в цветах и перезрелые прелести, облеченные в цвета невинности. Небольшое пространство, расчищенное для танцующих, постоянно наводнялось зрителями, наполнявшими комнату в три и в четыре ряда.
Когда учитель пробирался вперед, молодая девушка, стоявшая в одной из кадрилей, с быстротой нимфы юркнула, в толпу и скрылась на минуту. Не разглядев ни лица, ни фигуры, м-р Форд по живым, решительным манерам узнал Кресси: с инстинктивным смущением, в котором, он не мог дать себе отчета, он знал, что она видела его и что по какой-то непонятной причине, он виной, что она вдруг скрылась.
Но это длилось только одно мгновение. Он еще не успел протискаться сквозь толпу, как она уже вновь появилась и заняла прежнее место около озадаченного кавалера, который оказался никто иной, как иностранец, очаровавший Джонни и возбудивший ненависть Руперта.
Она была бледна; он никогда еще не видел ее такою прекрасной. Все, что он находил в ней бестактным и резким, казалось вполне уместным в это мгновение, в этом свете, в этой атмосфере, в этом странном собрании… Даже ее розовое газовое платье, из которого ее белые, молодые плечи выступали как бы из облака, заалевшего от солнечного заката, казалось совершенством девственной простоты; ее девически длинные руки и ноги и продолговатая линия шеи и спины казались теперь удивительно изящными. Бледность на ее обычно румяном лице сообщала ему духовную прелесть. Он не мог отвести от нее глаз, не верил своим глазам. И однако то была Кресси Мак-Кинстри, его ученица! Да, полно, видел ли он ее прежде? Знал ли он ее? Не удивительно, что все глаза были устремлены на нее, что ропот сдерживаемого восхищения или еще более выразительное молчание царили в окружавшей ее публике. Он поспешно огляделся и почувствовал странное облегчение, видя, что толпа разделяет его чувства.
Она теперь танцовала и все с той же сдержанной бледностью и замечательным спокойствием, которые так именно на него действовали. Она даже не взглянула в его сторону, но он знал каким-то чутьем, что она знает, что он тут. К желанию его поймать ее взгляд примешивался какой-то страх, точно при обмене взглядов овладевшая им иллюзия должна была или рассеяться безвозвратно или же укрепиться навсегда. Он принудил себя, по окончании кадрили, отойти, частию затем, чтобы уклониться от некоторых знакомых, которых он видел перед собой и которых из вежливости должен был бы пригласить танцовать, частию затем, чтобы собраться с мыслями. Он решил обойти комнаты и потихоньку уйти домой. Те, кто узнали его, расступались перед ним с пассивным любопытством; пожилые и старые люди выражали доверчивую симпатию и как бы ставили его на одну с собой доску, и это положительно раздражало его. Одну минуту он думал разыскать м-с Трип и пригласить ее на какой-нибудь танец только затем, чтобы доказать ей, что он умеет танцовать.
Он уже дошел до середины залы, как вдруг раздались звуки вальса. Вальс не был в чести на балах в Инджиан-Спринге, частию потому, что набожные люди сомневались, чтобы он входил в число дозволенных танцев частию потому, что молодые люди не вполне еще справились с его трудностями. Когда учитель поддался желанию опять поглядеть на танцующих, то увидел, что всего три или четыре пары нашли в себе смелость закружиться по зале. Кресси Мак-Кинстри и ее прежний кавалер были в числе их. В охватившем его восторженном состоянии, он не нашел странным, что она прекрасно вальсировала, чего никак нельзя было сказать об ее кавалере. После нескольких туров, она остановилась и улыбаясь высвободила свою талию от обвивавшей ее руки. Отходя, она с безошибочным инстинктом оглянулась в ту сторону, где стоял учитель, и взгляды их встретились. В них таилась притягательная сила, тем более опасная, что она не была высказана, - власть без предварительных объяснений, обещаний или даже намерений, любовь, которую не надо было вызывать.
Он спокойно подошел к ней и даже холоднее, чем считал это возможным.
- Хотите испытать меня? - спросил он.
Она поглядела ему в лицо, точно не слыхала вопроса, но следила за собственными мыслями и сказала:
- Я знала, что вы подойдете; я видела вас, когда вы только что вошли.
И, не говоря больше ни слова, подала ему руку, и вслед затем они закружились по зале.
Все это совершилось так быстро, что они и сами не опомнились, как замолкла музыка, а кругом раздался хор похвал. В женских голосах звучала завистливая нотка, а кавалеры, которым грация и красота Кресси придала смелости, наперерыв приглашали ее на тур вальса.
- Я больше не буду танцовать, - объявила она и ускользнула из толпы с той странной, новой в ней застенчивостью, которая из всех ее превращений была самой очаровательной. И однако они до того были уверены во взаимной страсти, что не ощущали разлуки, и он ушел так, как если бы они условились, где и когда им встретиться. Немногие поздравляли его с его искусством. Идеал Джонни с любопытством посмотрел на него; старики пожимали ему руку с некоторым смущением, как будто бы они были не совсем уверены в том, что человеку его профессии прилично танцовать. Одно лицо с мрачной ненавистью глянуло на него из толпы, - лицо Сета Девиса. Он не видел его, с тех поря, как тот оставил школу; он даже позабыл об его существовании и только теперь припомнил об его преемнике, Джо Мастерсе, и с любопытством озирался, чтобы видеть, здесь ли новый поклонник Кресси. Только когда он дошел до двери, он серьезно подумал о ревности, написанной на лице Сета Девиса, и почувствовал страшное негодование.
- Почему этот дурак не ревнует к открытому ухаживанью Джо Мастерса? - подумал он и натолкнулся как раз в это мгновение в дверях на дядю Бена и Гирама Мак-Кинстри, стоявших в числе зрителей.
Может быть, дядя Бен тоже ревнует и если его единственный тур вальса так скомпрометировал его, то, может быть, и отец Кресси тоже недоволен.
Но оба мужчины, хотя Мак-Кинстри обыкновенно выказывал смутное и необъяснимое презрение к дяде Бену, - стали единодушно хвалить и поздравлять его.
- Когда я увидел, что вы пустились в пляс, м-р Форд, - сказал дядя Бен с рассеянной задумчивостью, то сказал: - ну, молодцы, теперь глядите в оба. Вы увидите, что он стоит того. Я по первым же вашим шагам я сказал: это французский манер, самый настоящий французский манер. Никто так хорошо и ловко не танцует, как французы. Вот, что я называю танцем. Вы можете, говорю, сапоги прозакладывать, молодцы, что эта наука сразу не дается.
- М-р Форд, - сказал Мак-Кинстри внушительно, слегка помахивая желтой лайковой перчаткой, какою он обтянул свою раненую руку, чтобы почтить праздник, - я благодарю вас за то, что вы протанцовали с моей дочерью. Сам я не танцую и редко гляжу на танцы, потому что мне некогда, но когда я увидел вас обоих танцующими, то, право, мне стало так покойно, так покойно, как еще никогда в жизни.
Кровь бросилась в лицо учителю от неожиданного сознания вины и стыда.
- Но, - пробормотал он неловко, - ваша дочь прекрасно танцует, она, должно быть, много практиковалась.
- Может быть, может быть, - продолжал Мак-Кинстри, кладя руку в перчатке на плечо учителя, - но я хочу сказать, что мне особенно понравилось ваше спокойное, простое, так сказать, семейное отношение. К концу, когда вы так прижали ее, а она опустила голову к вам на плечо, точно собиралась спать и как будто она была еще совсем маленькая девочка, это мне напомнило времена, когда я сам убаюкивал ее, идя около фургона, на Рио-Ла-Плата, и мне захотелось, чтобы старуха поглядела на вас.
С усилившимся румянцем учитель искоса поглядел на темно-красное лицо и бороду Мак-Кинстри, но в его довольных чертах не было и следа той иронии, какая в них мерещилась учителю, у которого совесть была неспокойна.
- Значит, вашей жены нет здесь? - спросил он рассеянно.
- Она в церкви. Она поручила мне смотреть за Кресси. Хотите пройтись немного, мне нужно с вами переговорить.
И он продернул раненую руку в руку учителя, по своей обычной манере и отвел его к стороне.
- Вы видели здесь Сета Девиса?
- Видел минутку тому назад, - презрительно ответил м-р Форд.
- Он не был с вами груб?
- Нет, с какой стати! - ответил надменно учитель.
- Так, - задумчиво проговорил Мак-Кинстри. - Вы, знаете, хорошо делаете, что не связываетесь с ним. Предоставьте его - или его отца, это все равно - мне. Не путайтесь в нашу ссору с Девисами. Это не ваше дело. Меня уже мучит то, что вы принесли мне ружье, когда у нас была свалка с Гаррисонами. Старуха не должна была допускать этого, ни Кресси. Слушайтесь меня, м-р Форд! Я решил стоять между вами и Девисами, пока все не уладится, а вы подальше держитесь от Сета.
- Очень вам благодарен, - сказал м-р Форд с непонятным жаром, - но я не намерен изменять своих привычек для глупого школьника, которого я выгнал из школы.