Гумилев Николай Степанович - Шестое чувство стр 18.

И в чаду не страстей, а угара
Повторить его было невмочь.
Видно, выпила задняя пара
Все мечтанья любви в эту ночь.

Рисунок акварелью

Пальмы, три слона и два жирафа,
Страус, носорог и леопард:
Дальняя, загадочная Каффа,
Я опять, опять твой гость и бард!

Пусть же та, что в голубой одежде,
Строгая, уходит на закат!
Пусть не оборотится назад!
Светлый рай, ты будешь ждать, как прежде.

"Огромный мир открыт и манит…"

Огромный мир открыт и манит,
Бьет конь копытом, я готов,
Я знаю, сердце не устанет
Следить за бегом облаков.
Но вслед бежит воспоминанье,
И странно выстраданный стих,
И недопетое признанье
Последних радостей моих.
Рвись, конь, но помни, что печали
От века гнать не уставали
Свободных… гонят и досель,
Тогда поможет нам едва ли
И звонкая моя свирель.

Флоренция

О сердце, ты неблагодарно!
Тебе – и розовый миндаль,
И горы, вставшие над Арно,
И запах трав, и в блеске даль.

Но, тайновидец дней минувших,
Твой взор мучительно следит
Ряды в бездонном потонувших,
Тебе завещанных обид.

Тебе нужны слова иные,
Иная, страшная пора.
…Вот грозно стала Синьория
И перед нею два костра.

Один, как шкура леопарда,
Разнообразен, вечно нов.
Там гибнет "Леда" Леонардо
Средь благовоний и шелков.

Другой, зловещий и тяжелый,
Как подобравшийся дракон,
Шипит: "Вотще Савонаролой
Мой дом державный потрясен".

Они ликуют, эти звери,
А между них, потупя взгляд,
Изгнанник бедный, Алигьери,
Стопой неспешной сходит в ад.

Дездемона

Когда вступила в спальню Дездемона,
Там было тихо, душно и темно,
Лишь месяц любопытный к ней в окно
Заглядывал с чужого небосклона.

И страшный мавр со взорами дракона,
Весь вечер пивший кипрское вино,
К ней подошел, – он ждал ее давно, -
Он не оценит девичьего стона.
Напрасно с безысходною тоской
Она ловила тонкою рукой
Его стальные руки – было поздно.

И, задыхаясь, думала она:
"О, верно, в день, когда шумит война,
Такой же он загадочный и грозный!"

Любовь

1

Она не однажды всплывала
В грязи городского канала,
Где светят, длинны и тонки,
Фонарные огоньки.

Ее видали и в роще,
Висящей на иве тощей,
На иве, еще Дездемоной
Оплаканной и прощенной.

В каком-нибудь старом доме,
На липкой красной соломе
Ее находили люди
С насквозь простреленной грудью.

Но от этих ли превращений,
Из-за рук, на которых кровь
(Бедной жизни, бедных смущений),
Мы разлюбим ее, Любовь?

2

Я помню, я помню, носились тучи
По небу желтому, как новая медь,
И ты мне сказала: "Да, было бы лучше,
Было бы лучше мне умереть".

"Неправда, – сказал я, – и этот ветер,
И все, что было, рассеется сном,
Помолимся богу, чтоб прожить этот вечер,
А завтра наутро мы все поймем".

И ты повторяла: "Боже, боже!.."
Шептала: "Скорее… одна лишь ночь…"
И вдруг задохнулась: "Нет, он не может,
Нет, он не может уже помочь!"

"Священные плывут и тают ночи…"

Священные плывут и тают ночи,
Проносятся эпические дни,
И смерти я заглядываю в очи,
В зеленые, болотные огни.

Она везде – и в зареве пожара,
И в темноте, нежданна и близка,
То на коне венгерского гусара,
А то с ружьем тирольского стрелка.

Но прелесть ясная живет в сознанье,
Что хрупки так оковы бытия,
Как будто женственно все мирозданье,
И управляю им всецело я.

Когда промчится вихрь, заплещут воды,
Зальются птицы в таянье зари,
То слышится в гармонии природы
Мне музыка Ирины Энери.

Весь день томясь от непонятной жажды
И облаков следя крылатый рой,
Я думаю: Карсавина однажды,
Как облако, плясала предо мной.

А ночью в небе древнем и высоком
Я вижу записи судеб моих
И ведаю, что обо мне, далеком,
Звенит Ахматовой сиренный стих.

Так не умею думать я о смерти,
И все мне грезятся, как бы во сне,
Те женщины, которые бессмертье
Моей души доказывают мне.

Два сна
(Китайская поэма)

Весь двор усыпан был песком,
Цветами редкостными вышит,
За ним сиял высокий дом
Своей эмалевою крышей.

А за стеной из тростника
Работы тщательной и тонкой
Шумела желтая река,
И пели лодочники звонко.

Лайце ступила на песок,
Обвороженная сияньем,
В лицо ей веял ветерок
Неведомым благоуханьем.

Как будто первый раз на свет
Она взглянула, веял ветер, -
Хотя уж целых десять лет
Она жила на этом свете.

И благонравное дитя
Ступало тихо, как во храме,
Совсем неслышно шелестя
Своими красными шелками.

Когда, как будто донесен
Из-под земли, раздался рокот,
Старинный бронзовый дракон
Ворчал на каменных воротах:

"Я пять столетий здесь стою,
А простою еще и десять.
Судьбу тревожную мою
Как следует мне надо взвесить.

Одни и те же на крыльце
Китаечки и китайчонки,
Я помню бабушку Лайце,
Когда она была девчонкой.

Одной приснится страшный сон,
Другая влюбится в поэта,
А я, семейный их дракон,
Я должен отвечать за это".

Его огромные усы
Торчали, тучу разрезая,
Две голубые стрекозы
На них сидели, отдыхая.

Он смолк, заслыша тихий зов,
Послушной девочки моленья:
"Из персиковых лепестков
Пусть нынче мне дадут варенья.

Пусть в куче брошенных камней
Я камень с дырочкой открою.
И пусть придет ко мне Тенвей
Играть до ужина со мною".

При посторонних не любил
Произносить дракон ни слова,
А в это время подходил
К ним мальчуган большеголовый.

С Лайце играл он, их дворцы
Стояли средь одной долины,
И были дружны их отцы,
Ученейшие мандарины.

"Бежим скорей, – кричал Тенвей, -
За садом, в подземелье хмуром
Вчера посажен был злодей,
За злобу прозванный манджуром.

Китай хотел он разорить,
Но оказался между пленных,
Я с ним хочу поговорить
О приключениях военных".

Дракон немедленно забыт,
Лайце помчалась за Тенвеем
Туда, где жук в траве блестит,
Павлины бродят по аллеям.

И в павильонах из стекла,
Кругом обсаженных кустами,
Собачек жирных для стола
Откармливают пирожками.

Пред ними старый водоем,
А из него, как два алмаза,
Сияют сумрачным огнем
Два кровью налитые глаза.

В огромной рыжей бороде
Шнурками пряди перевиты.
По пояс погружен в воде,
Сидел разбойник знаменитый.

Он крикнул: "Горе, горе всем!
Не посадить меня им на кол,
А эту девочку я съем,
Чтобы отец ее поплакал".

Тенвей, стоявший впереди,
Высоко поднял меч картонный:
"А если так, то выходи
Ко мне, грабитель потаенный.

Берись со мною грудь на грудь,
Увидишь, как тебя я кину…"
И дверь он хочет отомкнуть,
Задвижку хочет отодвинуть.

На отвратительном лице
Манджура радость засияла,
Оцепенелая Лайце
Молчит, лишь миг, и все пропало.

Как вдруг испуганный Тенвей
Схватился за уши руками.
Кто дернул их. Его ушей
Не драть так больно даже маме.

А две большие полосы
Дрожали на песке газона,
То тень отбросили усы
Летящего назад дракона.

А в этот самый миг за стол
Садятся оба мандарина.
И между них сидит посол
Из отдаленного Тонкина.

Из ста семидесяти блюд
Обед окончен, и беседу
Изящную друзья ведут,
Как добавление к обеду.

Слуга приводит к ним детей,
Лайце с поклоном исчезает,
А успокоенный Тенвей
Стихи старинные читает.

И гости посреди стола
Их такт отстукивают сами
Блестящими, как зеркала,
Полуаршинными ногтями.

Тенвей окончил, и посол
Уж рот раскрыл, готов к вопросу,
Как вдруг ударился о стол
Цветок, в его вплетенный косу.

С недоуменьем на лице
Он обернулся, и, краснея,
Смеется перед ним Лайце,
В руках вторая орхидея.

Отец молчит, смущен и зол,
На шалость дочки чернокудрой,
Но улыбается посол
Улыбкой кроткою и мудрой.

"Здесь, в мире горестей и бед,
В наш век и войн и революций,
Забавы детства – весь наш свет,
Все благо, – так сказал Конфуций".

"После стольких лет…"

После стольких лет
Я пришел назад,
Но изгнанник я,
И за мной следят.

– Я ждала тебя
Столько долгих дней!
Для любви моей
Расстоянья нет.

– В стороне чужой
Жизнь прошла моя,
Как умчалась жизнь,
Не заметил я.

– Жизнь моя была
Сладостною мне,
Я ждала тебя,
Видела во сне.

Смерть в дому моем
И в дому твоем, -
Ничего, что смерть,
Если мы вдвоем.