Как сладко спится в чине новом!
Bonjour, bonjour, месье Bikoff!
Шаляпинская дочь Ирина
На фортепьянах уж бренчит.
Прокрался на веранду чинно,
А плоть-то, плоть во мне кричит!
Пушок на шейке у красотки
И кожа, белая, как снег.
Я тихо вышел, выпил водки
И вновь забылся в полусне.
И грезится мне ночь шальная,
Одежды, скинутые прочь,
И, жезл мой внутрь себя вминая,
Вопит шаляпинская дочь.
А рядом, словно Мефистофель
Из бездны огненной восстал,
Поёт папаша, стоя в профиль,
Как люди гибнут за металл.
И, адским хохотом разбужен,
Из кресел вывалился я.
"Мосье Быкофф, проспите ужин!" -
Хохочут добрые друзья.
Хватив глинтвейну по три кружки,
Мы стали с Саввой рассуждать
О том, как счастлив был бы Пушкин
Печататься в газете "Мать",
Не говоря уж про Баркова
И прочих озорных господ,
Которым жар ржаного слова
Вдохнул в уста простой народ.
"Ах, как бы Александр Сергеич
Язвил обидчиков своих,
Когда б средь ямбов и хореев
Мог вбить словечко в бельма их!
А Лермонтов, невольник чести!
А Писарев, а Лев Толстой!
Им по колонке слов на двести -
Такое б дали - ой-ой-ой!"
Глинтвейн, и херес, и малага,
И водочка смешались вдруг,
И в сердце вспыхнула отвага,
И Ирку я повел на круг,
Сказал: "Играй, Фёдор Иваныч!
Желает Быков танцевать!
Мамзель, почешем пятки на ночь
В честь славной газетёнки "Мать"?"
И тут фонтан багряно-рыжий
Нас с барышней разъединил,
И всю веранду рвотной жижей
Я в миг единый осквернил.
Сидят облёванные гости,
Шаляпин и его жена,
А Савва Мамонтов от злости
Сует кулак мне в рыло - на!
Вмиг снарядили мне карету,
Кричали в спину дурака.
Не знаю сам, как из буфета
Я стибрил штофчик коньяка.
И вот, как дурень еду, еду...
А всё же сладко сознавать:
Почти поймал за хвост победу,
Почти издал газету "Мать"!
Cлучай на вилле
День тянулся размеренно-вяло,
как роман Франсуазы Саган.
Я смотрел на прибрежные скалы
и тянул за стаканом стакан.
По террасе кафе "Рио-Рита"
неопрятный слонялся гарсон.
Городишко лежал, как убитый,
погрузившись в полуденный сон.
Городишко лежал, как игрушка,
ровный, беленький, в купах дерев,
и над ним возвышалась церквушка,
перст златой в небеса уперев.
Сонно чайки над морем парили,
сонно мухи лепились к столам...
Вы, как всполох, кафе озарили,
моё сердце разбив пополам.
Вы явились в прозрачном бикини
в окруженьи развязных юнцов,
заказавших вам рюмку мартини
и кило молодых огурцов.
Я, стараясь смотреть равнодушно,
продырявил вас взглядом в упор,
и о том, как вам скучно, как душно,
мне поведал ответный ваш взор.
Вы скользнули рассеянным взглядом
по прыщавым бокам огурцов.
Миг спустя я стоял уже рядом,
невзирая на ропот юнцов.
Я представился. Вы изумились.
"Как, тот самый поэт Степанцов?!"
Аллергической сыпью покрылись
лица враз присмиревших юнцов.
"Бой, - сказал я, - чего-нибудь к пиву,
да живей, не то шкуру сдеру!"
И гарсон, предвкушая поживу,
стал метать перед вами икру,
сёмгу, устриц, карибских омаров,
спаржу, тушки павлиньих птенцов.
Что ж, обслуга окрестных дринк-баров
знала, кто есть поэт Степанцов.
Я шутил, я был молод и весел,
словно скинул груз прожитых лет.
Не один комплимент вам отвесил
растревоженный страстью поэт.
Помню, с вашим сопливым кортежем
мне затем объясняться пришлось,
я дубасил по личикам свежим,
вышибая щенячую злость.
Их претензии были понятны:
я речист, куртуазен, богат,
а они неумны, неприятны
и над каждой копейкой дрожат.