Так и оказалось. Сидя в закрытом возке, Прасковья Воронцова смотрела на Феодосию - она то крутила на пальце выбившийся из-под кики льняной локон, то перебирала подол опашеня, то пристукивала об пол мягкой сафьяновой туфлей.
- Что-то, боярыня, мнится мне, кровь твоя северная, холодная, быстрее течь стала? - усмехнулась Воронцова. "Али я неправа?"
- Что? А? - будто очнулась Феодосия.
Прасковья только махнула рукой - толку от боярыни Тучковой сейчас было мало.
На Петиных именинах все, как полагается, сидели чинно и раздельно - мужчины от женщин.
После обеда, когда гости стали подниматься ехать по домам, Прасковья за каким-то надуманным делом увела Феодосию в женские горницы.
- Ну, все, - сказала она, прислушиваясь, - вроде все уехали. Можно и идти.
Феодосия сидела у ларца с хозяйскими драгоценностями и бездумно пропускала сквозь пальцы жемчужное ожерелье.
- Уже? - вдруг очнулась она и покраснела, - вся, до кончиков нежных ушей. "Да как же это будет- то?"
- Хотела ж сама, чтоб с тобой говорили, - ворчливо ответила Прасковья, подталкивая боярыню к лестнице. "Так вот и говори".
Федор Вельяминов сидел в крестовой горнице, не слушая и не слыша того, что говорил ему боярин Воронцов.
С тех пор, как Прасковья, ровно бы невзначай, обронила ему: "Сказывала мне намедни Феодосия Тучкова, что не прочь с тобой встретиться", - жизнь его, до той поры размеренная и пресная, наполненная царской службой и домашними заботами, будто бы перевернулась.
Словно несли боярина кони по зимней дороге - и страшно, и сладко, и дух захватывает, и хочется увидеть, что там дальше, за слепящей стеной метели.
Вот и сейчас он сидел, бросив большие руки на чистую льняную скатерть, и смотрел на образ Богородицы в красном углу напротив. Невместно было и думать так, но помстилась она Федору Феодосией - то, же тонкое, северное лицо, большие глаза, смиренно наклоненные вниз, к младенцу Иисусу.
Он услышал скрип двери и перевел взгляд - она стояла в проеме, высокая, ставшая еще выше из-за парчовой кики, и на ее бледных щеках горели два алых пятна.
- Здрава будь, боярыня, - сказал он, поднимаясь, и услышал, как предательски хрипло звучит его голос.
- И ты здрав, будь, боярин Федор Васильевич, - сказала она, глядя на него прозрачными серыми глазами, и шагнула к нему, под защиту его взгляда, - никто еще не смотрел на нее так, - будто на чудотворную икону в церкви.
- Не было бы в горнице Воронцовых, - подумал Федор, - встал бы я на колени перед такой красой и не поднимался бы более до дня смерти моей.
Они сели друг напротив друга и Феодосия склонила голову, - не было мочи ее видеть его лазоревые, наполненные мольбой глаза.
Оба молчали, пока под каким-то предлогом Воронцовы не вышли из палаты, и не остались Федор с Феодосией одни.
За окном клонился к закату длинный, московский день, а они все молчали, не глядя друг на друга.
- Так что же, Феодосия Никитична, - сказал, не глядя на нее, Федор, - какое будет твое решение? Вот я весь перед тобой, лет мне немало, - на шестой десяток скоро перевалю, сыны у меня взрослые, один монашествует, другой при царе Иване Васильевиче, хозяйство у меня большое…
- Не ради хозяйства я, - сказала Феодосия, почувствовав, как надломился весенней тростинкой ее голос, - да, Федор Васильевич, думаю, и ты не ради хозяйства….
- Нет, - сказал он глухо, ощущая, как кровь, - горячая, темная, не поднимавшаяся в нем с того времени, как слегла покойница Аграфена, - бросилась ему в голову. Он сцепил под столом пальцы, и вонзил ногти в ладони, - до боли. "Не ради хозяйства я, боярыня Феодосия".
- Я хоть и вдовею, Федор Васильевич, но, по-хорошему, с моим отцом тебе стоило бы поговорить. Путь до Новгорода не близок, но грамоту с гонцом послать, по-моему, надо тебе.
- Феодосия взглянула искоса на Федора и опять опустила голову.
- А ты-то как, боярыня, располагаешь? - прямо спросил Федор. "Люб я тебе, али нет?"
- Был бы не люб, разве ж я согласилась бы говорить с тобой? - ответила ему вопросом Феодосия. "И то мне по сердцу, что ты не сваху заслать решил, а хотел поговорить со мной вначале".
- Располагаю я, боярыня, что говорить нам с тобой будет, о чем до конца жизни нашей - прав я али нет? - усмехнулся Федор.
- Ой, как прав, боярин! - Феодосия тоже рассмеялась, и, услышав ее смех, Прасковья Воронцова, стоявшая у двери в соседней горнице, облегченно перекрестилась.
- Пошли им, Всевышний, брак честный, да ложе безгрешное, - пробормотала она.
Вернувшись, домой, Федор Вельяминов послал слугу за Матвеем. Застать сына дома было все сложнее, он дневал и ночевал в покоях царя Ивана, но не сказать ему о предстоящем браке отец не мог.
- С Вассианом проще, - размышлял боярин, меряя шагами крестовую палату, - пошлю грамотцу в Чердынь, да и дело с концом. К тому же он инок, монах, от мирской нашей жизни отрешен, наследства ему не надобно. А вот с Матвеем надо говорить осторожно. Бог его знает, будут у нас с Феодосией дети, али нет. С покойником Тучковым вон семь лет прожила, и не понесла. Конечно, могло статься и так, что в том Федосьиной вины не было, да и не ради детей я на ней женюсь.
Однако, думая об этом, боярин вдруг поймал себя на том, что представляет себе ту, что совсем недавно видел в горнице Воронцовых - в парче и шелках, с убранными, покрытыми волосами, так, что ни единого локона не было видно, - совсем в другом обличье.
Он покраснел, как мальчишка, и не заметил вошедшего в горницу Матвея.
- Звали, батюшка? - вежливо, вполголоса, спросил отрок.
- Да, - Федор провел рукой по лицу, и, словно проснувшись, посмотрел на сына. Высокие каблуки сафьяновых сапог, воротник ферязи, расшитый жемчугом, поднят вверх, на пальцах - перстни, волосы длинны и подвиты.
- Кольчугу-то ради чего надел? - хмуро спросил Федор, заметив, как поблескивает металл в разрезах ферязи. "Ты же при царе Иване Васильевиче, кто тебя тронет?".
- Сговорились мы сегодня ехать на мечах упражняться, батюшка, для того и кольчуга, - Матвей взглянул на отца и поразился тому, как изменилось его, всегда спокойное лицо.
- Садись, - Федор указал на лавку, - хочу сказать тебе кое-что.
Матвей покорно сел. "Глаза-то у него Грунины, - вдруг подумал Федор, "ишь, какие, ровно лесной орех".
- Мать твоя покойница перед смертью взяла с меня обещание, Матвей, - начал Федор, - и обещание это я намерен выполнить".
- Что ж было то за обещание, батюшка?
- Обещал я матери твоей жениться после ее смерти, - резко ответил ему отец.
- Не могла, - голос Матвея прервался, - не могла матушка тебе такого сказать! Любила она тебя, как же она могла!"
- Дурак ты, Матвей, - вздохнул Федор, - и не гневаюсь я лишь только потому, что молод ты еще. Как вырастешь, - поймешь, что любящее сердце, - оно не о себе думает, а о том, кого любит. Да и что я тебе все это рассказываю, - решение-то я принял уже, да и ты уже скоро взрослым станешь, своим домом заживешь, с мачехой видеться будешь редко.
- Кто же она, батюшка? - осторожно спросил Матвей.
- Видел ты ее, ближняя боярыня царицы, Тучкова Феодосия, новгородка. Вдовеет она, уж больше года.
- Как вы скажете, батюшка, так оно и будет, - поклонился, вставая Матвей. "Воля ваша".
- Ну, иди, - отпустил его Федор.
Матвей с почтением поцеловал ему руку, и боярин подумал, что, благодарение Богу, вроде бы и обошлось.
- Любит он мать-покойницу, конечно, - Федор велел слуге принести перо и чернила, - писать грамоты. "Так на то она и мать. Женить бы его, да вроде рано, пятнадцать годов только, года бы еще три-четыре погулять парню. Да и неизвестно, как царь Иван Васильевич на это посмотрит, а против царя идти - не враг я себе.
Ах, Феодосия, Феодосия, что же ты со мной сделала, сероглазая? Борода у меня уже в седине, а с тобой - словно мальчишка. Скорей бы уж повенчаться, что ли. Еще и от будущего тестя жди теперь ответа.
Оно, конечно, Никита Григорьевич не откажет - знатности у меня поболе, чем у него, да и богатства немало, однако же, все равно - жди. А так бы я хоть завтра взял Федосью, хоть в одной рубашке, да хоша бы и без нее".
И тут такие мысли пришли в голову боярину Вельяминову, что писать с ними в голове грамоты было уж совсем невместно.
По дороге на двор Матвей злобно отпихнул сапогом собаку. Черно ругаясь - про себя, - он вскочил на поданного коня.
- Они еще и детей, небось, народят, - думал он, размахивая налево и направо хлыстом, и отпихивая нищих, жавшихся к стременам богато убранного седла. "Пойти что ли, к царю Ивану да пожаловаться? Невместно, кто я перед ним? Отрок неосмысленный, что батюшка скажет, то и велено делать. Ну, подожди, отец, придет еще мое время.
- А эту, - Матвей обозвал ее совсем уж грязно, - с этой надо осторожнее. Не ровен час, побежит к царице, слезы будет лить. В конце концов, недолго мне осталось при отце быть.
Надо во дворец переселяться, и то царь Иван неохотно от себя отпускает.
- Нет, осторожно, осторожно надо - велят понести образ на венчании, - понесу, еще велят что - сделаю. Не противиться. А потом, как время мое настанет, наплачутся они. Я наследник Вельяминовых, другого сына не будет, пока я жив".
Если грамотцу старшему сыну своему, иноку Вассиану, боярин писал недолго, то над посланием к будущему тестю пришлось Федору изрядно покорпеть.
Надо было расписать все свое родословие - до седьмого колена, перечислить угодья и усадьбы, и упомянуть, что, буде на то воля Божия, и народятся у Феодосии дети, то будет отписано им это, и это и еще вот это.