- Ох, и свезло ж боярину Федору на старости лет, не сглазить бы только, - подумала ключница. "Жена красавица, вот уже четвертый год, как повенчались, а смотрит-то на него боярыня как в первый день брака - ровно никого, кроме него, и нет на свете. И дочку, какую ему принесла - пригожую да разумную. Ох, дай-то Бог, чтоб вот так все и шло - чтоб все здоровы были. Вот еще Матвея оженить на Марье по осени - да и ладно будет".
За трапезой Марфа внимательно смотрела на родителей - у маменьки щеки были румяны, а батюшка, глядя на нее, чуть улыбался в бороду.
- Вот, тятенька, - сказала Марфа, забравшись к отцу на колени, - и протянула ему деревянную, раскрашенную ею коробочку, - с аменинами тебя!
- А что внутри-то, Марфуша? - ласково спросил ее отец.
- А ты открой да по’мотри! - хитро сказала Марфа.
Внутри была крохотная - в детскую ладонь, переплетенная аккуратной Федосьиной рукой, книжечка. Внутри рукой Марфы был переписан любимый псалом Федора: "Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых".
- Это я сама, вот и внизу, видишь! - указала девочка на подпись: "Писано Марфой Вельяминовой в лето от сотворения мира 7071".
- Ох и разумница ты у меня, боярышня! - сказал Федор, привлекая ее к себе. "Ну, спасибо, угодила ты мне подарком!"
- А ты, тятенька, - серьезно сказала Марфа, "ты книжечку мою береги. Маменька говорит - как идешь куда, повторяй п’альмы царя Давида, и Го’подь с тобой пребывать будет. Ну и как по’мотришь на книжечку, так и обо мне в’помнишь!"
- Я, Марфуша, никогда о тебе не забываю, - сказал Федор, целуя ее. "Ты же моя дочка единственная, богоданная, я всегда о тебе помню, что бы ни делал я!"
- Ну, я побегу, - сообщила Марфа. "Маменька говорит, будто на конюшне у кошечки котятки народили’ь, уж так глянуть охота, так охота!"
- Беги, доченька, - ласково отпустил ее Федор.
Феодосия тихо вошла в горницу и опустилась на низкую скамеечку рядом с креслом мужа.
- Что, любовь моя? - спросил Федор, гладя ее по голове. "Али тревожишься?"
- Все про свадьбу думаю, - ответила Федосья. "Матюша, хоть и пасынок мне, но твой, же сын, твоя кровь родная, как не тревожиться мне?"
- Сговор был, по рукам ударили, рядная запись сделана, чего ж еще? - пожал плечами Федор. "Сейчас Успенья дождемся да и повенчаем, и дело с концом".
- Мнится мне, Федор, что все ж зазря мы их томили, - тихо сказала Федосья. "Свенчать бы было в тот год, что я Марфу принесла, и дело с концом".
- Думаешь, пересидела Марья в девках-то? - Федор хмыкнул. "Может, оно, и так, однако же, Матвей за это время разумней стал, не ветер в голове более у парня, со срамными девками не водится. А то ж что хорошего - не догулявши венчать, стал бы Марью позорить, Боже упаси, еще б и хозяйство по ветру развеял бы, на баб да зелено вино. Все ж серьезней стал Матвей, тише".
- Ну, дай-то Бог, - вздохнула Федосья. "Марью жалко мне - томится ж она".
- Томление, - оно и к лучшему, - рассмеялся Федор. "Думаешь, я не томился, тебя ожидая?
Стыдно сказать - сны снились, ровно мальчишке какому".
- Сколько ж ты томился-то, боярин, - рассмеялась Феодосия. "Два месяца - это тебе не два года с лишком".
- Однако ж и того было много, - ответил Федор. "А ты томилась ли, скажи мне, Федосья?" - он посадил жену на колени. "Ты не красней, боярыня, а отвечай прямо".
- Да еще как, - Федосья, ровно кошка, потерлась головой о плечо мужа. "Тоже ты мне снился. Ладно, успокоил ты меня, пойду с Марфой заниматься, а то ежели ее от котят не оторвать, так она там и заночует".
- Федосья, - неохотно сказал Федор, когда жена уже открывала дверь. "Опосля стола ты присмотри, чтобы нам никто не мешал, ладно? Люди ко мне придут, поговорить с ними надобно".
- Мне-то скажешь, о чем разговор? - улыбнулась Феодосия.
- Скажу, как понадобится, - Федор посмотрел на жену, стоявшую на пороге горницы, и, помолчав, добавил: "А, может статься, и ты нужна будешь в сем деле. Посмотрим".
Феодосия вышла, а Федор, поднявшись, отпер поставец, от коего ключи он никому, даже жене, не доверял, и углубился в чтение грамот.
- Маменька ‘казала, как кошечка котяток откормит, можно будет одного в терем забрать! Вот этого, черненького, - две детские головы - одна с бронзовыми косами, другая - с темными кудрями, - склонились над лежащими в соломе котятами. - Петруша, а ежели ты хочешь, так тоже забирай котеночка, мне не жалко! - радушно предложила Марфа.
- Мне батюшка щеночка дарит на день ангела, - гордо сказал шестилетний Петя Воронцов. - У его охотничья собака сейчас щеночков носит, как раз на мои именины родит. Я уж имя ему придумал - Волчок. А ты, Марфуша, как котеночка назовешь?
- Ежели мальчик, то Черныш, а ежели девочка, - то Чернушка. Видишь, - подняла Марфа мяукавшего котенка, - он же черный ве'ь, даже единого белого пятнышка нетути.
- Детки, бегите-то в горницы, - позвала их Феодосия, заглянув на конюшню. - Вам там пряников принесли, заедок разных, оставьте котяток-то, пусть спят.
Марфа в последний раз потерлась носом о мягкую шерстку котенка и аккуратно опустила его в сено.
Воронцовы приехали на именины боярина Вельяминова по-семейному, со всеми детьми.
Хоть, по обычаю, и не след было жениху с невестой видеться после рукобитья, но были Марья с Матвеем сродственники, и родители махнули на это рукой - пусть себе встречаются, если уж за почти три года не остыли парень с девкой, так за два месяца ничего не случится.
Тем более, что сейчас Матвея в Москве и не было - царь Иван, уехав на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь с женой и недавно рожденным наследником, царевичем Дмитрием, взял любимца с собой.
После именинного стола Феодосия увела Прасковью с дочерью к себе. Марья за это время вытянулась, грудь у нее налилась, округлились бедра, и Феодосия, глядя на нее, подумала, что самое время венчать девку - ровно спелое яблоко была боярышня.
- Матвей рядом с ней все одно, как ребенок, - вздохнула Феодосия. - Почти осмьнадцать лет парню, а так в рост и не пошел. Остепенился, это Федор прав, спокойней стал, вот сейчас с царем на богомолье уехал. Все ж в монастырь, а не в кабак какой.
- Так как ты располагаешь, Федосья, - отвлекла ее от размышлений Воронцова. - Может, спосылать в подмосковную за стерлядями, али обойдемся теми, что на базаре найдутся?
- На базаре еще снулые какие будут, - покачала головой Феодосия и обе женщины погрузились в обсуждение тонкостей свадебного пира.
Марья, не обращая внимания на разговор, от скуки лущила орехи.
- А ты бы, дочка, - сварливо сказала Прасковья, - тоже б послушала. И как ты своим домом жить будешь - не разумею. Одно тебе - только б на качелях качаться, да семечки с орехами щелкать. Я в твои годы уж двоих родила.
- И я бы, маменька, родила, - ядовито ответила Марья, - коли б вы повенчали нас, как мы обручились. Так что не началь меня теперь - не я выбрала почти три года в девках-то сидеть.
- За три года хоть бы на поварню раз заглянула, - вздохнула Прасковья. - С какого конца корову доят - и то не знаешь.
- Не ты ль, маменька, мне говаривала, что растили меня не для горшков да ухватов? - усмехнулась Марья.
- Язык-то свой укороти! - прикрикнула на нее мать. - А то не посмотрю, что ты невеста - по щекам так отхлещу, что муж под венцом не узнает.
Марья только зевнула и опять взялась за орехи.
Воронцовы уехали рано - Петя, наигравшись с Марфой, задремал прямо на полу в ее светелке. Феодосия, уложив дочь, прошла в свои горницы и, наложив засов на дверь, встала на молитву.
Редко ей удавалось это делать - при муже или дочери молиться было невозможно, но, сейчас, зная, что Федор говорит чем-то в крестовой горнице с людьми, что остались после празднования именин, Феодосия чувствовала себя спокойно.
- А, может, и всю жизнь так проживу - подумала она, раскрывая Псалтырь. - Бог - он ведь в душе человеческой, что ему эти доски, раскрашенные да камни, главное - чтобы не забывали мы Его, а как тут забыть, коли нет и дня, чтобы Он о себе не напомнил.
- Вот ты, Матвей Семенович, - донесся до Феодосии снизу, через половицы, громкий голос мужа, - говоришь, мол, холопов на волю распустить. Как же без холопов-то? Сказано ведь: "Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет". Получается, это что, мне, боярину, самому за соху встать?
- А еще сказано, Федор Васильевич, - услышала Феодосия другой голос, звонкий, будто мальчишеский, - возлюби ближнего своего, как самого себя. Разве нет? А мы Христовых рабов у себя рабами держим, а Христос всех братией называет.
- И, можно подумать, ты, Матвей Семенович, отпустил своих холопов? - рассмеялся Вельяминов.
- Я так им сказал, - ответил неизвестный Феодосии боярин. - Были у меня на вас кабалы полные, так я их изодрал. Кому из вас у меня хорошо - живите, а кому не нравится - идите, куда хотите.
- И сколько у тебя осталось? - вмешался чей-то еще голос.
- Кое-кто остался, а кто ушел, не в этом же дело. У нас же как - мы ж не только с полными кабалами людей в рабстве держим, но и с нарядными, а кто и беглых людей в холопы обратно записывает. Грызем себя и терзаем, остается только и смотреть, чтобы не съели друг друга. Иисус разве это заповедовал?
Феодосия, сняв сапожки, босиком, тихо прокралась по лестнице и приникла ухом к двери.
- Говорил я с двумя латынниками, так читали они мне писания покойного Мартына Лютера, и сказано там, что благое благодеяниями прирастает. Я и записал это.
Боярыня услышала, как тот же звонкий, ломкий голос, запинаясь, читает: "Квиа пер опус каритатис кресит каритас…"