Высадив одним ударом ноги дверь, Федор ворвался в низкую, застланную дымом комнатушку. Ключница лежала на полу без памяти, а Феодосия, наклонившись, и упираясь руками в стену, стояла, чуть постанывая сквозь зубы.
- Федосья! - бросился к ней Федор. "Что такое!"
- Федя, - слабо улыбнулась жена и повисла у него на шее. "Ты приехал…" - она вся ослабла в его руках.
- Откуда дым-то? - потормошил ее Федор.
- Молния ударила, - пробормотала Феодосия, не открывая глаз. "Вона в тот угол. Пожар занялся, Василиса-то и сомлела. А я ничего, мне на ногах легче, не так болит".
- Да ты, матушка, уж и опростаешься скоро, - опустившись на колени, сказала Прасковья.
"Ты не торопись только, головка-то уже внизу, сейчас медленно надо, ты уж потерпи, Федосеюшка. А ты чего, Федор, стоишь истуканом - неси жену в терем, иль ты хочешь, чтобы на пепелище она рожала?"
Феодосия, несмотря на боль, рассмеялась.
- Вот, вот, - приговаривала Прасковья, ты повиси у мужа на спине-то, вона она у него какая богатырская, он снесет.
В тереме Прасковья быстро погнала девок за горячей водой и холстами. "Федор, ты сзади ее обхвати-то, - скомандовала она, посадив Феодосию на край кровати, и поставив ее широко разведенные ноги на низкие скамейки. "А ты, матушка, как тужит тебя - так бери руки мужнины, он там на то и есть, чтобы тебе помогать".
Воронцова полила на руки масла и наклонилась.
- Головка-то прорезалась, - с удовлетворением сказала она. "Темные волосики, в отца!"
- Жжет! - закричала Феодосия. "Больно, ой, как больно!".
- Прасковья, дай я выйду! - взмолился Федор. "Нет мочи моей видеть, как она страдает".
- Да ты что, боярин, не муж ей что ли! - жестко ответила ему сестра. "Твоя жена твое дитя рожает, плоть и кровь твою - так будь с ней до конца!"
Федор закрыл глаза и шепнул Феодосии: "Ты, любовь моя, ежели больно тебе, так мне руки сожми, я здесь буду".
- Медленно, медленно, матушка, - приговаривала Прасковья, растирая Феодосию маслом.
"Ты у меня сейчас ровно девица невинная останешься, не спеши только, вот и плечики прорезались…"
Дитя - скользкое, быстрое, - нырнуло рыбкой в подставленные руки Прасковьи. Та ловко - пальцем, - очистила ему рот, и подняла вверх, чуть шлепнув понизу спинки.
Дитя вдохнуло полную грудь и звонко закричало.
- Дочку вам Бог дал, - улыбаясь, сказала Прасковья.
Феодосия в изнеможении откинулась на руки мужа.
- Ты, матушка, грудь-то дай, дитя приложим - Прасковья положила девочку на живот Феодосии. Младенец почмокал, и, найдя сосок, затих.
Федор чуть слышно, нежно, поцеловал Феодосию в сбившиеся, растрепанные волосы.
"Спасибо тебе", - сказал он, вдыхая давно забытый им запах - молока, новорожденного, колыбели, дома.
- А ты иди сейчас, боярин, поспи, да и приходи с утра-то. Небось тоже устал, - ворчливо сказала Прасковья, хлопоча над Феодосией. "Молодец ты сегодня был, Федор Вельяминов".
Проспав остаток ночи и половину утра, Федор застал сестру за трапезой.
- Как Федосья? Дитя как? - спросил он, глядя на улыбающуюся Прасковью.
- Спят, - рассмеялась она. "Дитя здоровое, красивое, пойдем в горницу-то, посмотришь".
Она приоткрыла дверь и, приложив палец к губам, указала Федору на колыбель. Дитя спало, и лицо его странно напомнило Федору цветок - такое нежное оно было в свете июньского утра.
Федор взял на руки младенца. Девочка открыла глаза и внимательно посмотрела на отца - в младенческой, невинной их синеве боярин вдруг увидел что-то совсем не детское - новорожденная глядела на него прямо и даже как-то дерзко. Она была маленькая, но крепкая, с круглой красивой головкой, покрытой длинными волосами.
- Как назовем-то дитя богоданное? - Федор посмотрел на Феодосию, что, проснувшись, полулежала на вышитых подушках. Ее тонкое северное лицо озарилось улыбкой, и она, одним быстрым движением, поднявшись на ноги, встала рядом с мужем. Федор обнял ее за плечи и поцеловал в прохладный висок.
- Марфа, - твердо сказала Феодосия. "Как мать, мою, а ту в честь Марфы Борецкой назвали".
Федор подавил тяжелый вздох. Только такая упрямица, как его жена, могла назвать невинного ребенка в честь страшной посадницы Марфы, грозы московских царей, столпа так до конца и не убиенного вольного новгородского духа.
- Марфа. Марфа Вельяминова, - произнес он, будто пробуя имя на вкус. Он поднес ребенка к распахнутому на реку окну. Грозовые тучи ушли, и весь город внизу был рассветный, розовый, золотистый, уже просыпающийся, звенящий колоколами, единственный такой на свете.
- Смотри, Марфа, это Москва! - сказал Федор, сглатывая комок в горле.
Лучи солнца упали дочери на голову, и Феодосия с Федором восхищенно увидели, как засветились ее волосы - чистой, роскошной бронзой.
Часть вторая
Москва, лето 1553 года
- Тихо, спит еще батюшка твой, Марфуша, не мешай ему, - услышал Федор Вельяминов ласковый голос жены
- Не ‘пит! Тятя не ‘пит! - раздался звонкий голосок Марфы. "У тяти аменины, он ‘пать не будет в праздник!
- Пусти ее, Федосья, - улыбнулся Федор. "Куда уж спать с таким шумом!"
Дверь отворилась, и Марфа молниеносно в нее прошмыгнула, сразу забравшись на постель.
- Проздравляю тебя, тятенька, с днем агела! - сказала она, потянув - довольно сильно, - Федора за волосы.
- А подарочек ты мне принесла, боярышня? - нежно спросил Федор и чуть пощекотал дочку под ребрами.
Марфа, - как всегда, - сразу скисла от смеха и завалилась отцу под бок.
- Да уж пыхтела неделю, старалась, делала, - улыбнулась Феодосия, присев на постель. "За трапезой отдаст". Федор покосился на Марфу и пощекотал ее еще - посильнее.
Пока девочка хохотала, Федор перегнулся через нее и быстро поцеловал жену, шепнув:
"Мало мне вчерашнего подарения твоего, Федосья, - еще хочу!"
- Не целуй маменьку! - раздался снизу требовательный голос. "Маменьку только мне можно целовати!"
- Ох, и жадина ты, боярышня! - Федор ловко поднял дочь за ноги и потряс. "Вот сейчас-то я всю жадность из тебя и вытрясу, ни капельки не останется".
Бронзовые кудри Марфы растрепались, щеки раскраснелись, Федор прижал ее к себе одной рукой, а второй - привлек к себе Феодосию.
- Маменьку я твою целую, Марфа, потому как люблю ее, - серьезно сказал Федор. "Ты ж тоже и меня целуешь, и ее, правда, ведь?"
Вместо ответа Марфа обхватила ручками - сколь хватило их, - обоих родителей, и прижалась к ним. "Это потому что я тебя, тятенька, и тебя, маменька, люблю уж не могу как!" - сказала она.
Федор поцеловал дочь в мягкие волосы и почувствовал, как совсем рядом с его большим сердцем бьется ее маленькое сердечко.
- А не хочешь ли ты, Марфуша, проверить, что там, в поварне заради именин моих готовится? - спросил ее Федор и подмигнул Феодосии.
- А пряника можно? - спросила Марфа у матери.
- Ну, заради дня ангела-то батюшкиного можно, - рассмеялась Федосья. "Беги на поварню к Василисе, Марфуша, скажи ей, что тятенька с маменькой разрешили".
Крохотные сафьяновые башмачки затопали по полу опочивальни, дверь заскрипела и Марфа - в вихре кудрей и развевающемся сарафане, скатилась вниз по лестнице.
- Не хочешь ли ты, Федосья Никитична, дверь закрыть, заради мужниных-то именин? - усмешливо спросил ее Федор.
Боярыня заперла дверь и вернулась к мужу. "Так вот, Федосья, - сказал ей Федор с нарочитой строгостью, - не была ты вчера щедра на подарок-то, не хочешь ли исправить это?"
- Дак уж не знаю, как тебе и угодить, - скромно потупила глаза Федосья. "Ты прикажи только, боярин, я уж постараюсь".
- Постараешься, Федосья, ой, как постараешься, - сказал Федор, расстегивая на жене домашний сарафан. "Так постараешься, что еще запросишь. А я ведь, Федосья, не как ты - на ласки не скуплюсь, так ведь?"
- Так, - изнемогающим голосом протянула боярыня. "Ты поучи меня, боярин, поначаль как следует, чтоб в следующий раз я податливей была".
- Я тебя сейчас так поучу, что ты у меня как шелковая будешь, - прошептал ей Федор. "Что сейчас, что потом, - как шелковая, поняла, Федосья?"
Марфуша заглянула в дверь поварни. Ключница Василиса хлопотала над огромным блюдом, где лежали саженные осетры.
- Тятенька с маменькой разрешили пряника, - выпалила Марфа, подбегая к Василисе.
"Маменька ‘казала что заради аменин можно!"
- Ох, боярышня, куда тебе пряников, ты ж сама ровно сахарная! - рассмеялась ключница, отмыкая поставец и протягивая девочке сладости.
- Я не ‘ахарная, - серьезно ответила Марфа, "я ‘ладенькая дочка тятина, так он говорит".
- Это уж точно, - сказала ключница. "Ну, беги, а хочешь, посиди тут, с пряником-то".
- А ты мне дай чего помочь, - обсасывая пряник, сказала Марфуша, - а я потом тятеньке
‘кажу - это я для тебя приготовила! Он и радый будет".
- Да уж он радый, только глядючи на тебя, - Василиса нежно привлекла к себе девочку и поцеловала в румяную щечку. "Ты же у нас умница-красавица!"
- А я пряник и доела, - сообщила Марфа, облизывая розовые губки. "Таперича готовить чего хочу".
- Ну что ж с тобой делать, - вздохнула Василиса. "На тебе орехи-то, полущи".
Марфа склонилась над решетом орехов, а Василиса, посмотрев на нее, как всегда подумала: "И уродилась же на свет милая такая!"
Бронзовые косы, зеленые глаза, щеки - будто лепестки розы, длинные ресницы - как в годик начала говорить боярышня, так и не остановить ее было после. Сейчас, в три года, она уже бойко читала, считала на пальцах, и Феодосия начала учить ее письму.