Он засунул грамоту в притороченную к седлу переметную суму, и, гикнув, поскакал обратно к шатрам. Матвей долго смотрел ему вослед.
Прасковья Воронцова сидела в крестовой горнице со старшей дочерью. Степан вот уже второй день был в отлучке с отцом - после царской охоты, едва побыв дома, они сразу уехали в подмосковные вотчины, - и, уложив Петю, боярыня вдруг подумала, что было бы хорошо посидеть с Машей, поговорить всерьез о сватовстве - еще прошлым Покровом заневестилась девка.
- Боярыня Голицына приезжала, - сказала Прасковья, искоса взглянув на Машу. Та сидела за вышиванием, низко склонив темноволосую голову. "Сватается к тебе наместник смоленский, боярин Иван Андреевич Куракин. Семья богатая, царь их привечает, что скажешь, дочка?".
- Не гонюсь я за златом-то, - пробормотала Марья.
- Так, дочка, не разумею я, что надо тебе? - Прасковья присела на лавку рядом с Марьей и попыталась ее обнять. Та только дернула плечом и отодвинулась.
Воронцова вздохнула. "Сватались к тебе и молодые, и постарше, и кто богаче, и кто бедней - так всем отказ был, ровно шест. Смотри, Марья, такой переборчивой быть тоже не следует - будешь так женихами бросаться, да никто и не захочет тебя брать - кому такая жена нравная нужна?
- Ну и ладно, - независимо сказала Марья. "Не найдется жениха по душе - иночество приму".
- Смотри, какая инокиня-то нашлась, - съязвила Прасковья. "Как что не по ней - сразу ангельским чином грозится. Думаешь, в монастырь тебя только за глаза твои красивые, лазоревые, возьмут? Матушки - они сначала смотрят, побрякивает у послушницы в ларце-то, или нет".
- Батюшка не обделит, - поджала губы Марья.
- А это уж батюшкино дело, ты к родителям-то в кису не заглядывай, захочет - уделит тебе что, не захочет - в одной рубашке в монастырь пойдешь. - Прасковья поднялась и зашагала по горнице. "Ты ж, Марья, белоручка, боярская дочь, не для черной работы тебя растили, не для горшков и ухватов".
- А ты меня, матушка, не пужай, - Марья отложила вышивание и прямо, дерзко посмотрела на Прасковью. "Надо будет - и за ухват возьмусь".
- Дура ты, Марья, и дурь, эту некому из тебя выбить, - спокойно сказала Прасковья. "Чего ты от женихов нос-то воротишь, не кривые, не косые, не убогие какие сватаются. Смотри, досидишься в девках - за вдовца старика только и возьмут, задницы его чадам подтирать".
- А что же? Вона Федосья Никитична - вышла ж замуж за вдовца старика, однако же, как я погляжу на нее, так, мнится мне, с Федором Васильевичем лучше ей живется, чем с молодым мужем, - ответила Марья.
- Молоко у тебя еще на губах не обсохло - о таком судить, - пробормотала Прасковья, а про себя подумала: "Ох, и глаз же у девки - ничего не скроется!"
- Так маменька, оно ж само видно - вона Федосья Никитична непраздна сейчас, а если посчитать - получается, как они повенчались, так она и понесла, - улыбнулась Марья.
- Она еще и считает, бесстыдница - Прасковья остановилась и вздохнула. "Ты Федосью Никитичну с собой не ровняй - вдова она была, не девка".
- Может, мне и повенчаться с кем, подождать, когда он преставится, да и выйти замуж за нареченного своего? - улыбнулась Марья.
- Совсем ты, дочь, умом повредилась, как я погляжу, - Прасковья взялась кончиками пальцев за виски. "У меня голова разболелась - с тобой говорить. И что это за нареченный у тебя возьмется, с неба свалится, али королевич иноземный к нам на Рождественку на белом коне приедет, встанет на колени, да и зачнет тебя молить - мол, выходи за меня, Марья, замуж?"
- Не с неба, и не на белом коне - улыбнулась Марья. "На гнедом коне, с Воздвиженки".
- Как есть, разум тебя покинул. - Прасковья села, облокотившись на стол. "Сколько раз уж тебе, что я, что батюшка говорили - не для тебя Матвей Вельяминов!"
- Не для меня? - Марья прищурилась. "А ежели я тебе, маменька, скажу, что я ему кольцо и ленту из косы спосылала уже? Обручены мы, матушка, нравится вам это с батюшкой или нет!"
- Что! - закричала Прасковья. "Срамница ты, Марья, как еще у тебя язык повернулся - семью так позорить!"
- Что ж тут позорного, матушка - недоуменно сказала Марья. "Девство свое я храню - ровно сейчас из купели крестильной, а что обещались мы друг другу с Матвеем - то дело наше.
Ты вона сама говаривала, что батюшка с матушкой, тебя венцом не неволили - мол, кто по сердцу придется, за того и выходи. Что ж плохого в том, что мне Матвей по сердцу, а я - ему?"
- Да потому что батюшка твой Михайло Степанович ко мне путем посватался, как положено, не в обход воли родительской!
- Какая разница-то, не пойму? - Марья выразительно закатила глаза.
- Вот сейчас отец вернется, он тебе задаст - сказала Прасковья. "Так задаст, что забудешь, как звали тебя, и обрученье твое вылетит у тебя из головы-то, вместе со всей дурью остальной, что там есть. В Смоленск взамуж поедешь!"
- Не поеду! - выпрямилась Марья, ровно струна. "В омут головой нырну, в инокини пойду, но ни за кого иного, окромя Матвея, вы меня не выдадите!"
- Поедешь! - приступила к дочери Прасковья.
- Не поеду! - повторила Марья, прикусив алую губу.
- Кто куда не поедет? - недоуменно спросил стоящий на пороге горницы Михайла Воронцов, переводя взгляд с жены на дочь, что стояли друг напротив друга, ровно кошки перед дракой.
Семейный совет решили собрать на Воздвиженке, у Вельяминовых. Марью оставили дома, под присмотром Степана и строгим наказом - на двор ни ногой.
- Может, спосылать за Федосьей? - спросила Прасковья у Федора Вельяминова.
- Ты что, сестра, - удивился Федор. "Не буду я жену на сносях из подмосковной сюда тащить. Упаси Господи, рожать еще в дороге вздумает. Нет, пусть сидит, где сидела, чрево бережет".
Прасковья только вздохнула, и подумала, что без Феодосии крику тут будет - не оберешься.
Федор Вельяминов посмотрел на стоящего посреди крестовой горницы Матвея и вздохнул.
Отрок, на удивление, виноватым не глядел - гордо вздернув голову, он посматривал на сидевших напротив Воронцовых и даже улыбался.
- Ум-то у тебя есть в голове, Матвей, иль лишился ты его? - устало спросил Федор. "Так девку ославить. Ты ж понимаешь, что ей теперь взамуж ни за кого достойного не выйти".
- Так, батюшка, для того и обручались мы, чтоб повенчаться с друг другом, а не с чужими какими - ответил Матвей. "Не нужно нам с Марьей никого иного".
- Обручились они! - Федор стукнул кулаком по столу так, что зазвенела посуда. "Молоды вы еще, обручаться-то без родительского благословения".
- Ну, вот и дайте нам его, - улыбаясь, сказал Матвей. "Ежели надо подождать с венчанием - так мы с Марьей подождем, время-то терпит".
- А про царя Ивана Васильевича ты подумал? - поинтересовался Федор. "Как он-то посмотрит на свадьбу твою?"
- А что это меняет, батюшка? - спросил Матвей. "Ты ж сам ближний боярин у царя, однако, ведь женат, и потомства сейчас ожидаешь".
- Мне, Матвей, шестой десяток, а тебе сколько? Забыл? - Федор подвинул к себе кувшин с квасом и жадно отпил. "С тобой говорить - ангельское терпение иметь надо, а я не ангел"
- Поэтому и объясняю я тебе, батюшка, - скромно сказал Матвей, "что с венчанием можно не торопиться. Войдем в возраст, так и повенчаемся".
- Три года, - внезапно сказал молчавший до этого Михайла Воронцов.
- Что три года? - удивился Матвей.
- Три года ждать будете?
- Долгонько как-то, - протянул Матвей.
- Он еще и торгуется - повернулся Михайла к боярину Вельяминову. "Нечего сказать, Федор Васильевич, хорош сынок-то у тебя".
- Ты, Матвей, совсем стыд потерял, - жестко сказал Федор. "Скажи спасибо, что я тебе спину кнутом не ободрал, за наглость твою. Мало того, что пьешь ты и гуляешь со своими дружками, с бабами срамными введешься, так еще и девицу из хорошей семьи вздумал опозорить!"
- Вот те крест, батюшка, - сказал Матвей, глядя прямо в глаза отцу, - не трогал я Марью даже единым пальцем. Чай, не дурак я, не понимаю я, что ли. Если и ждать будем венчания - так тоже друг друга не тронем".
- Если ждать будете! - Михайло Воронцов встал и широкими шагами подошел к окну. "Не "если", Матвей, а будете. Ты посмотри-то на себя, посмотри внимательно - какой отец, что дочь свою бережет, за тебя ее отдаст? Ты уж прости меня, Федор Васильевич, - повернулся он к Вельяминову, - хоша ты мне и сродственник по жене, но не сказать я этого не могу!"
- Да уж говори, - Федор махнул рукой. "Отца-то он не слушает, так, может, тебя хоть послушает!"
- Тебе ж еще шестнадцати не исполнилось, Матвей, - продолжил Воронцов, - ты ж как есть дитя еще. И Марья тоже - девка она хоть и видная, но разума у нее в голове нет, - ветер один. Что ж хорошего, детей венчать? Чай, не война сейчас, не мор на Москве. Да и потом - ты ж, Матвей, ровно баба, прости Господи, - перстни на пальцах, волосы завитые, на каблуки свои посмотри. Будто ты Иосиф Прекрасный, а не боярский сын".
- Что ж плохого, если… - начал Матвей.
- Ты помолчи, помолчи, послушай, что тебе разумные люди говорят, - тяжелым голосом прервал его Федор.
- Так вот, - через два Покрова на третий, ежели вы оба не передумаете за это время - повенчаем, - сказал Михайла. "Однако ж узнаю, что ты опять с девками и вином балуешься, Матвей - не видать тебе Марьи, ровно своих ушей. Я лучше своими руками на нее иночество вздену, чем такому никчемному парню ее отдам. К тому же в этом году у тебя брат, али сестра единокровные народятся, - у отца твоего и так забот достаточно будет, окромя свадьбы".