- Ну? - без особого воодушевления произнес Тышкевич.
- Мы вынуждены обратиться к вам за помощью. - Федоров стоял почти вплотную к нему и для вящей убедительности норовил ухватиться за портупею коменданта. - Три дня назад из научно-промышленного музея неизвестными лицами вывезены ценнейшие экспонаты художественной коллекции…
- А! - Тышкевич сделал неудачную попытку прорвать заслон. - Городской голова телефонировал мне об этом.
- Отбиравший экспонаты офицер сообщил смотрительнице, что они будут пока храниться на станции железной дороги. Поскольку вокзал подлежит вашей юрисдикции, мы решили…
- Но музей находится не в моем районе. Я не имею к нему ни малейшего касательства!
- Это ценнейшие экспонаты! - воскликнул Федоров. - Мы сражаемся за цивилизацию, и судьба культурных ценностей никого не должна оставлять равнодушным!
Тышкевич грозно навис над ним:
- Знаю я ваши ценности. Чугунная свинья и две голые бабы работы неизвестных художников!
Рысин, с большим вниманием слушая обе стороны, сам не проронил ни слова. Он уже начинал догадываться, с какой целью прибыл в город Константин Трофимов. И ясно стало, почему Желоховцев не захотел говорить о своих подозрениях более внятно.
Однако делиться своими догадками с Тышкевичем он вовсе не собирался. У них были разные задачи. Тышкевичу нужно поймать красного агента, а ему, Рысину, - отыскать коллекцию.
- Поручик, вы рассуждаете, как нигилист! - дернулся Федоров. - Сам городской голова чрезвычайно встревожен этим инцидентом…
- С высокой колокольни, - багровея, сказал Тышкевич, - с высокой колокольни я плевал на вашего городского голову!
Плечом отодвинув Федорова, он направился к выходу.
И это его движение внезапно вернуло мысли Рысина к вчерашнему обследованию. Царапины, расположение царапин - вот что он упустил из виду, осматривая кабинет Желоховцева!
Рысин поднял на уровень плеч согнутые в локтях руки и напрягся, словно двигал невидимый шкаф. Потом оглянулся. Федоров смотрел ему вслед с выражением крайнего недоумения на лице.
9
Около девяти часов утра под насыпью железной дороги на полпути между университетом и заводом Лесснера путевой обходчик обнаружил труп молодого человека в студенческой тужурке, о чем незамедлительно донес начальнику вокзальной охраны. Тот выслал на место двух солдат с унтер-офицером, дав последнему секретную инструкцию: долго не возиться, доставить тело в университет или в комендатуру - смотря по обстоятельствам - и сразу возвращаться на станцию. В случае, если будут пенять на несоблюдение формальностей, отговариваться необразованностью и спешными делами. В конце июня 1919 года забот у начальника вокзальной охраны было много, а солдат мало - некоторые посты, определенные караульным расписанием, вообще не выставлялись.
Поскольку убитый одет быт в студенческую тужурку, а неподалеку валялась такая же фуражка, унтер велел нести его для опознания в университет. Сам же отправился в комендатуру Слудского района, где, встретив на дворе Тышкевича с Рысиным, по всей форме отрапортовал о случившемся.
- Тело нельзя было трогать до прибытия доктора и следователя, - сказал Рысин.
- Мы об том неизвестны, - деревянным голосом отвечал унтер. - Да и народ там стал собираться, разговоры всякие…
- Он прав, - бросил Тышкевич. - Не до протоколов сейчас.
- Несоблюдение правил следственной процедуры, - заметил Рысин, - гораздо больше роняет авторитет власти у населения, чем моя шинель.
Авторитет власти его ничуть не заботил, и сказано это было с единственной целью - уязвить Тышкевича.
- Мы об том неизвестны, - повторил унтер.
Тышкевич небрежно кинул в сторону Федорова:
- Хорошо, возьмите с собой этого мецената. Он, кажется, доктор. Пусть составит медицинское заключение.
По его мнению, авторитет власти, представителями которой выступают такие субъекты, как Рысин, уже ничто не могло спасти.
- Я всегда готов исполнить свой профессиональный долг, - Федоров шагнул вперед. - Но и вы, поручик, должны исполнить свой!
На это пожелание Тышкевич ничего не ответил.
- Я даю вам троих человек, - обратился он к Рысину. - Больше не могу. Сообщите им приметы Трофимова… Вы их запомнили?
Рысин снисходительно улыбнулся:
- У меня есть система, по которой я могу запомнить до двадцати трехзначных чисел в нужном порядке.
- Вот и прекрасно. О результатах доложите завтра утром, когда придете за сменой вашим караульным… Кстати, где ваш револьвер?
Рысин похлопал себя по оттопыренному карману галифе.
- Почему без кобуры?
- Застежка сломалась, - объяснил Рысин.
Обязанности начальника университетской дружины исполнял мрачный подпоручик с рукой на перевязи. Изложив суть дела, Рысин оставил на его попечение одного из своих солдат, а двух других, узнав адрес Желоховцева, отправил патрулировать улицу перед его домом - эту затею он считал совершенно бесполезной. Сам же вместе с Федоровым пошел в подвал, куда успели снести труп. Унтера из вокзальной охраны Рысин отпустил - тот сказал, что убитый лежал на спине, показал место, где его нашли, и больше от него ничего не требовалось. Убийство было совершено именно там. В этом убеждали кровь на земле и найденная возле фуражка. Как сообщил унтер, она в самый раз пришлась по голове убитому - вероятно, слетела при падении.
- Опознали тело? - спросил Рысин у швейцара.
- А то как же! Я тут третий год на должности, всех знаю. Как принесли, так сразу и признал. Мать, думаю, честная. Это же Свечников, историк… И кому его душа понадобилась? Тихий такой был студентик. В Татьянин день у нас шум, баловство разное, а он…
- Из Перми этот Свечников?
- Кунгурский он вроде.
- Вот что, - распорядился Рысин. - Ступай сейчас к начальнику дружины. Скажи, пусть пошлет за хозяином квартиры, где жил Свечников.
- А мертвеца кто покажет? - расстроился швейцар.
- Сами найдем, не волнуйся…
Подвал загромождала вынесенная из аудитории мебель - часть аудиторий заняли под офицерский лазарет. У стены стоял ростовой портрет царя Николая в форме казачьего офицера. Портрет обит был траурным крепом. Его пыльный шелк казался серым в полосе света, бившей из зарешеченного оконца. Под оконцем, на двух приставленных друг к другу торцами столах, лежал человек. Он лежал на спине. Одна ступня по-неживому вывернута, на лице фуражка.
Федоров осторожно убрал фуражку.
"Лет двадцати, не больше", - подумал Рысин, глядя на перепачканный землей лоб убитого и стараясь не задеть взглядом его запекшихся губ.
И тут же явилась мысль: "Почему лицо в земле, если он на спине лежал?"
- Совсем еще мальчик, - сказал Федоров.
Они вдвоем перевернули тело - под левой лопаткой сукно тужурки было разорвано пулей. Рысин нечаянно коснулся поверхности стола и тут же отдернул руку. Дерево липло к пальцам.
Он отошел, сел.
Ему никогда не приходилось заниматься расследованием убийств - для этого существовала полиция. О громких преступлениях он узнавал из газет. Несколько раз даже писал письма следователям, излагая свои соображения, и радовался, когда они подтверждались в ходе процесса. Убийство было для него не поступком, а ходом игрока, преследующего определенную цель. Случайностей здесь не было, вернее, они его не интересовали. Чья-то смерть была конечным итогом одной комбинации и началом другой, а срубленная фигура убиралась с доски для того, чтобы появиться в новой партии с новым игроком. Но сейчас, в сумеречном университетском подвале, на окраине города, живущего слухами, страхами и надеждами, под взглядом мертвого императора, он впервые подумал о смерти как о чем-то таком, что само по себе отрицало всесилие логики и разума. Он всегда верил в логику мелочей, но теперь наступали такие времена, когда мелочи теряли привычный житейский смысл. Не только люди, вещи начинали вести себя по-другому.
- Гражданская война ведет к падению нравственности. - Федоров вновь прикрыл фуражкой лицо убитого студента. - Вот что всего печальнее!
Рысин промолчал.
Чтобы отвлечься, он попытался сосредоточить мысли на своей догадке. Для подтверждения ее вовсе не нужно было подниматься в кабинет Желоховцева, он и без того помнил расположение царапин на полу. Собственно, царапина была одна, поскольку двигали лишь один конец шкафа - правый со стороны кабинета и левый со стороны аудитории номер семнадцать. А это свидетельствовало о том, что человек, проникший в кабинет, был левша. Такое предположение тем более казалось вероятным, что с другой стороны шкаф двигать было гораздо удобнее - там он выдавался за косяк всего вершка на два.
- Давайте уйдем отсюда. - Рысин поднялся. - С хозяином квартиры я побеседую наверху. А вы, когда сможете, извлечете пулю и принесете мне ее в комендатуру вместе с медицинским заключением.
Ему хотелось отыскать Желоховцева, расспросить обо всем. Теперь, когда о Трофимове кое-что было известно, он мог себе это позволить. И уж совсем неизвестно почему, без всякой логики, всплывала мысль: "А не связана ли эта смерть с похищением коллекции?" Он сразу понял, что в таком предположении нет никакой логики обстоятельств, но тем не менее не отказался от него тут же, и одно это было уже странно.
- Что стоят наши лозунги, - без всякой логики отвечал Федоров, продолжая, по-видимому, нить собственных размышлений. - Мы провозглашаем: вперед, к Учредительному собранию! А на всякий случай держим в запасе вот это, - он кивнул на портрет Николая.
- Близ царя - близ смерти, - сказал Рысин.
- Что-что? - не понял Федоров.
- Ничего… Поговорка есть такая.
Они вышли в вестибюль.