Всего за 319 руб. Купить полную версию
Женщина поклонилась ей в пояс и бесшумно исчезла за плотной ковровой занавесью, словно шмыгнула в стену. Тогда Ирина Игнатьевна обратилась к Васе:
- Подойди-ка сюда, Васенька. Вася приблизился к ней.
Она обняла его и поцеловала в лоб, потом посмотрела ему в глаза долгим, каким-то проникновенным взглядом.
- Сиротка ты мой бедный... - сказала она. - Не обижает тебя тетка Екатерина?
- Нет, - отвечал Вася, удивленный таким вопросом.
- И никто не обижает?
- Нет.
- Это хорошо. - Грех обижать сирот. А учиться хочешь?
- Хочу.
- Учись. Ученье - свет...
На этом как бы закончив обязательную часть беседы, она просто спросила своим приятным молодым низким голосом:
- Завтракали?
- Завтракали, маменька, - отвечала Юлия.
-Ну, так идите в сад, побегайте - я хочу отдохнуть. Потом поговорим с тобою, Васенька. Расскажешь мне, как тебе живется.
Дети вышли из комнаты.
Вдруг Юлия зашептала Васе в самое ухо:
- Знаешь... папенька никогда здесь не бывает. Он говорит, что не любит попов. Когда к нам по праздникам попы приезжают, так он сказывается больным. Ссорится за это с маменькой. Вот видишь, как у нас... Только побожись, что никому, никому не скажешь.
И Юлия пустилась бежать, перебирая своими тонкими проворными ножками, обутыми в козловые башмачки, так быстро, что Вася, к удивлению своему, едва поспевал за ней.
Глава двенадцатая
ДЯДЮШКА МАКСИМ
Дядя Максим нравился Васе все больше. Слыл он среди родни в Гульёнках и в Москве человеком необыкновенного характера и необыкновенной жизни. И впрямь он был человеком иных правил, чем тетушка Екатерина Алексеевна.
Войдя однажды в комнату, когда старая Ниловна помогала Васе умываться, он выслал няньку прочь, велел Васе раздеться догола, стать в круглую деревянную бадью и сам окатил его из огромного кувшина ледяной колодезной водой.
- Не боишься? - спросил он при этом ласково.
- Нет, не боюсь, - ответил Вася, вздрагивая под холодной струей.
- Инако и быть не может, - заметил дядя Максим. - Природа полезна человеку. Вижу, моряком тебе быть, служить во флоте российском. Недостойно дворянина впусте жить с малолетства, хоть и много таких середь нашего дворянства.
И маленькую Юлию он воспитывал в своих собственных правилах.
Каждый день он посылал ее гулять по улицам Москвы, но лошади не велел закладывать. Юлия с гувернанткой гулял пешком.
Эта восьмилетняя девочка с живыми карими глазками и русыми косичками уверенно водила Васю по кривым московским улицам и переулкам, мимо дворянских особняков и садовых заборов. При этом гувернантка Юлии, уже пожилая француженка, ходила за ней всегда позади, едва поспевая за девочкой.
В первый же день Юлия пошла показывать Васе Москву. По Покровке, узкой, мощеной бревнами улице, тяжело стуча колесами, проезжали груженые телеги и катились кареты.
Вдруг Вася остановился и громко засмеялся.
- Гляди, гляди! - сказал он, показывая Юлии на странный экипаж, в котором ехали франт в коричневом фраке, светлоголубом шелковом жилете, в высоком цилиндре и дама в пестрой мантилье и с туго завитой прической-башней.
Франт сидел верхом в задке этого экипажа, представляющего собою нечто среднее между линейкой и бегунками, а его спутница сидела перед ним боком, поставив ноги на подножку. Впереди же, на самом тычке, кое-как держался возница.
Вася долго со смехом следил за этим нелепым экипажем, отчаянно прыгавшим на своих высоких рессорах по бревенчатому настилу улицы.
- Почему ты смеешься? - спросила Юлия. - Этот экипаж зовется у нас гитарой. Разве некрасивый экипаж?
- Нет - ответил Вася. - В Гульёнках я таких не видел.
Потом Юлия показала Васе Кремль, Лобное место на площади, где у длинных торговых рядов толпился народ и ездили огромные кареты четверней.
А вот и Воскресенские ворота, и Иверская.
- Скорее сними шапку! Скорей сними! - шепнула Юлия Васе. - Не то собьют.
Между двумя проездами, у ворот, стояла часовня. Шла служба. Двери часовни были открыты, и Вася увидел в глубине огромный образ, сверкающим дорогими украшениями, с темным, почти черным ликом, озаряемый пламенем сотен свечей.
А вокруг часовни ползали калеки. Тут были и безрукие, и безногие, и слепые, и страшные уроды, с растравленными язвами, с изуродованными головами.
Но внимание Васи занимала не пышная служба, не образ, украшенный алмазами, не нищие, просящие милостыню гнусавыми голосами, а женщина в бедном темном платье, стоящая на коленях на мостовой, у самого проезда. Проезжающие мимо экипажи чуть не задевали ее колесами.
У женщины изможденное, бледное, без кровинки лицо, лихорадочно горящие глаза, в которых сквозят муха и напряжение. У нее грубые, узловатые руки. В одной из них теплятся огарок восковой свечи, другой она крестится истовым, тяжелым крестом, бия себя троеперстием в грудь.
Эта женщина с бледным лицом, с горящими, как уголья, черными глазами, с порывистыми движениями останется на всю жизнь в памяти Васи. Через десять, двадцать, тридцать лет случайно, мгновенно, неизвестно почему вдруг будет она появляться перед его мысленным взором, вызывая такое же чувство жалости, как и сейчас, - желание разгадать ее тайну. Кто обидел ее?
- Вася, что же ты загляделся? Пойдем отсюда, - говорит Юлия и тянет его за рукав. - Пойдем, а то еще попадешь под лошадь. Только не говори папеньке, что мы были здесь. Он будет смеяться.
Вася медленно отходит прочь.
А вот это Неглинка, - поясняет Юлия, когда они переходят от Воскресенских ворот по мосту через грязную речушку, протекающую в укрепленных деревянными сваями берегах по просторной захламленной площади. - Вот это, направо, Петровка. За нею Кузнецкий Мост, куда пошла твоя гувернантка.
- Это что? - спрашивает Вася, указывая на клочок бумаги, приклеенный хлебным мякишем к забору, и начинает читать, с трудом разбирая написанное: - "Про-даеца дев-ка чест-но-го по-ве-де-яия, осьмнадцати лет отроду, там же рыжий жеребец пяти лет, добро выезженный, там же сука гончая по второму полю, там же голубятня на крыльях, спросить у Ннколы на Щипке, дом Семиконечного".
Бумажка эта тоже поразила Васю.
За обедом он спросил у дяди Максима:
- Разве можно продавать девку вместе с гончей сукой по второму полю?
- А ты об этом никогда не слыхал?
- Нет, в Гульёнках того не слыхал. Слыхал от тетушки, что батюшка не велел мужиков продавать.
- Батюшка твой, как и я, вольнодумец был. По совести нельзя продавать человека, а по закону, вишь, можно.
- А почему же закон не по совести?
- Потому, что закон нехорош.
- Зачем же такой закон?
- Законы издают люди.
- Зачем же они издают плохие законы?
- Вырастешь - узнаешь, - сказал дядюшка. - А ты ешь-ка, гляди, какой потрошок утиный у тебя в тарелке стынет!
После обеда, когда и дядюшка и тетушка отдыхали, а Юлия брала урок музыки на клавесинах в большом белом зале, Вася, слоняясь без дела по дому, забрел в дядюшкину библиотеку.
В противоположность гульёнковской, это была очень светлая, веселая комната с окнами в сад, откуда сильно пахло цветущим жасмином и пеонами. К аромату цветов примешивался едва уловимый запах сухого лакированного дерева, напоминавший выдохшийся запах тонких духов.
В шкафах было много книг в кожаных переплетах, но ими можно было любоваться только через стекло, так как шкафы были заперты. Внимание Васи привлекла картина в темной раме. На картине было нарисовано дерево без листьев, а на стволе его написано: "Иван Головнин". На ветвях же стояли другие имена, а среди них "Михаил и Василий".
Вечером пили чай в саду у прудка, К столу вышла тетушка Ирина Игнатьевна. У нее было отдохнувшее, посвежевшее лицо, и глаза смотрели веселее, чем давеча. Одета она была уже не по давешнему, а в темное шелковое платье.
- Дядюшка, - сказал Вася дяде Максиму, - видел я на стене картину. Дерево превеликое, на нем ветви с именами. Это рай, что ли?
- Нет, это не рай, - отвечал, улыбаясь, дядюшка. - Это родословное древо рода Головниных, к которому и мы с тобою прилежим. Род наш начался от Никиты Головнина, который предводительствовал новгородским войском в 1401 годе, сиречь триста семьдесят семь лет назад, и разбил под Холмогорами войско великого князя Московского Василия Дмитриевича.
- Что же ему за это было?
- А ничего. Разбил и разбил.
- Откуда же об этом известно, если столь давно было?
- Из летописей, которые велись разумеющими в грамоте. Было немало таких середь иноков в оное время... А прямым родоначальником нашим был Ива" Головнин.
- Значит, это его имя на древе написано?
- Его.
- А Михаил - это кто?
- Это твой отец. А Василий - это ты.
Вася засмеялся.
- Чудно как выходит: нарисовано древо, а через то понятно, кто после кого жил.
- Так оно и есть, - подтвердил дядюшка, делая несколько глотков чаю из огромной розовой кружки с надписью славянской вязью: "Во славу божию". - Однако не в этом дело. Каждый нехудородный человек может намалевать себе такое древо, но почтения в том будет еще мало, если нанизать на ветви бездельников и обжор.
- А в нашем древе?
- В нашем древе было немало людей, которые служили своему отечеству и положили живот свой за него.
- Кто ж то были?