Всего за 14.99 руб. Купить полную версию
Пьеса "Зойкина квартира" писалась Булгаковым, по его собственному выражению, "на перекладных". Только что окончена автоинсценировка "Белой гвардии", превратившаяся в драму "Дни Турбиных", у драматурга просит пьесу Студия им. Евг. Вахтангова. Известные строчки "Театрального романса" ретроспективно описывают рождение замысла "Зойкиной": "…из-под полу по вечерам доносился вальс, один и тот же (кто-то разучивал его), и вальс этот порождал картинки в коробочке, довольно странные и редкие. Так, например, мне казалось, что внизу притон курильщиков опиума, и даже складывалось нечто, что я развязно мысленно называл - "третьим действием". Именно синий дым, женщина с асимметричным лицом, какой-то фрачник, отравленный дымом, и подкрадывающийся к нему с финским отточенным ножом человек с лимонным лицом и раскосыми глазами. Удар ножом, поток крови".
Отправной точкой фабулы пьесы послужило, по мнению Л. Е. Белозерской, сообщение в газете о "салоне" Зои Буяльской, превращавшемся по ночам в притон. Данное сообщение не разыскано, но схожих сюжетов в журналах тех лет немало. В рассказе М. Зощенко "Веселая масленица" (Красный ворон. 1923. № 7. С. 4) повествуется о "государственной" должности управдома, обязанного "по декрету" донести, если какая-нибудь из квартир вверенного ему дома окажется "веселящейся". В квартире № 48, где живут "две девицы" - Манюшка и еще одна гражданка "с эстонской фамилией",- "пение, шум, разгул вообще". Бдительный управдом размышляет: "Хорошо бы девиц этих с поличным накрыть, с уликами". Рассказ оканчивается тем, что управдом не может устоять против соблазна - и развлекается вместе с прочими гостями подозрительной квартиры. Можно вспомнить и стихотворение Д. Цензора "Квартирка", в котором описано, как "только в ночь и по утрам // Поднимается в квартире // Невозможный тарарам…" (Красный ворон. 1924. № 34. С. 5), и т. д. Красноречивая карикатура в журнале изображала компанию сомнительных личностей в "черном воронке", обменивающихся репликами: "Нечего сказать, хороша компания! Какие-то шулера, валютчики, торговцы кокаином!.." - "А вы, сударыня, чем заниматься изволили?" - "У меня - дело чистое. Я - квартирку сдавала. Шесть девушек, и такие, что пальчики оближешь!" (Красный ворон. 1924. № 6. С. 8).
В источниках - и литературных, и жизненных,- недостатка не было.
Самый ранний по времени документ, рассказывающий о начале работы Булгакова над пьесой, датирован 16 сентября 1925 года. 1 января 1926 года было заключено соглашение автора со Студией, а 11-го - уже состоялось чтение готовой пьесы. "Зойкина" была принята вахтанговцами прекрасно, через несколько недель начались репетиции, к концу сезона спектакль должен был выйти к публике.
Первоначально репетировался не тот текст, который в конце концов стал литературной основой спектакля. Сохранился ранний вариант первой редакции "Зойкиной квартиры" (неполный) (Музей Театра им. Евг. Вахтангова, № 437), комментариями к которому могут служить письма М. А. Булгакова к А. Д. Попову, постановщику "Зойкиной". Прежде всего - пьеса была четырехактной, в ней несколько иначе работала фабульная связь: муровцы не знали китайцев Зойкиной "мастерской", и для их опознания существовала специальная "сцена с аппаратами" в МУРе, где в "волшебном фонаре" проходили фотографии из муровских досье. "Мифическая личность" Ромуальд Муфтер, о которой в известных нам редакциях пьесы лишь упоминается,- появлялась на сцене, и проч.
Одновременно прошедшие генеральные репетиции во МХАТе и в Студии окончились запрещением обоих спектаклей - и "Дней Турбиных", и "Зойкиной". Собравшийся 6 июля совет Студии предложил Булгакову внести в пьесу коррективы (подробно о творческой истории пьесы см.: Г у д к о в а В. В. "Зойкина квартира" М. Булгакова //М. А. Булгаков-драматург и художественная культура его времени. М., 1988. С. 96-124).
16 июля постановщик "Зойкиной квартиры" А. Д. Попов пишет Булгакову: "…целиком согласен с проектом переделки, предложенным советом студии, и еще к этому прибавил бы следующее: 1-ю и 2-ю картины II-го акта я бы соединил в одну картину, т. е. скомбинировал бы текст этих двух картин так, чтобы он перемежался между собой,- для этого Зойку отделил бы от "фабрики" маленькой ширмочкой. Эта комбинация сохранила бы нам обе картины, т. е. "фабрику на ходу" со сц[еной] "Алла - Зоя", и сэкономила бы время и перестановку и сгустила бы эти две вялых картины в одну густую компактную картину".
Ответ Булгакова резок: "По-видимому, происходит недоразумение: я полагал, что я продал Студии пьесу, а Студия полагает, что я продал ей канву, каковую она (Студия) может поворачивать, как ей заблагорассудится.
Ответьте мне, пожалуйста, Вы - режиссер, как можно 4-х актную пьесу превратить в 3-х актную?!"
Лето у автора уходит на переделки. В письме к В. В. Вересаеву 19 августа 1926 года Булгаков иронически описывает свое состояние: "Мотаясь между Москвой и подмосковной дачей (теннис в те редкие промежутки, когда нет дождя), добился стойкого и заметного ухудшения здоровья. Радуют многочисленные знакомые: при встречах говорят о том, как я плохо выгляжу, ласково и сочувственно осведомляются, почему я в Москве, или утверждают, что… с осени я буду богат!! (Намек на Театр)".
Тем не менее в результате летней работы драматург выполняет все требования и пожелания совета Студии, кроме сведения пьесы к трем актам. Но чуть позже находится устраивающий и театр и автора выход: третий и четвертый акты идут в одном действии как две картины. Отметим, что исправления, произведенные Булгаковым, пошли на пользу пьесе. Совет решал художественные, не конъюнктурой продиктованные, задачи.
Осенью, перед самым выпуском, проходит еще одна редактура "Зойкиной" - теперь цензурная, снимающая острые в идеологическом отношении реплики, сценки, те самые, которые и конституируют пьесу, отличают булгаковское мышление от других авторов, сочиняющих на близкие темы. Основные смысловые купюры сосредоточены в третьем акте, на страницах которого красный карандаш особенно настойчив. И красным же карандашом приписано: "Финальная фраза всех муровцев: "Граждане, ваши документы".
28 октября 1926 года проходит премьера. Одна из зрительниц спектакля в частном письме отозвалась о "Зойкиной квартире": "По-моему, это блестящая комедия, богатая напряженной жизненностью и легкостью творчества, особенно если принять во внимание, что тема взята уж очень злободневная и избитая и что игра и постановка посредственны. Жаль, что его писательская судьба так неудачна, и тревожно за его судьбу человеческую" (О. Ф. Головина - М. А. Волошину. Цит. по ст.: К у п ч е н к о В., Д а в ы д о в З. М. А. Булгаков и М. А. Волошин // М. А. Булгаков-драматург и художественная культура его времени. С. 423). Автор формулирует свое отношение к тексту, вышедшему из-под цензорской правки, еще резче: "Пьеса выхолощена, оскоплена и совершенно убита" (цит. по кн.: Н о в и ц к и й Павел. Современные театральные системы. М., 1933. С. 163).
Не будет преувеличением сказать, что в сезоне 1926/27 годов Булгакову-драматургу прессой уделено внимания больше, чем кому бы то ни было. Спектакли шли в Ленинграде (БДТ), Саратовском государственном театре им. Н. Г. Чернышевского, в Тифлисском рабочем театре, Крымском государственном драматическом театре (Симферополь), Драматическом театре им. А. В. Луначарского г. Ростова-на-Дону, Бакинском рабочем театре, Театре русской драмы г. Риги, в Свердловском государственном театре им. А. В. Луначарского, повсюду принося ощутимый материальный успех (другими словами - зрительскую поддержку и признание) - и практически единодушное осуждение критики. При этом в рецензиях отсутствует эстетический анализ, рассказ о композиции спектакля, декорациях и проч. Минуя "форму", критики обращаются прямо к сути, не скупясь на политические ярлыки и обвинения. В. Павлов утверждал: "Знакомая московскому зрителю насквозь мещанская идеология этого автора здесь распустилась поистине в махровый цветок" (Жизнь искусства. 1926. № 46. С. 11). А. Глебов обвинял Булгакова в том, что он приглашает зрителя "посочувствовать бедным приличным дамам и барышням, в столь тяжелое положение поставленным большевиками" (Печать и революция. 1926. Кн. 10. С. 99). Обвинения в "мещанстве" и "пошлости" соседствуют с обвинениями в контрреволюционности: "Горьким смехом смеется Булгаков. Таким, каким смеются перед лицом своей политической смерти,- писал Н. Боголюбов.- В смысле социально-политическом булгаковские пьесы - это ‹…› попытка проехаться по лицу советской власти и коммунистической партии" (Программы государственных академических театров. 1926. № 64. С. 11). Имелось в виду не что иное, как "социальная принадлежность" высмеиваемых автором персонажей к той или иной группе. Так, Нусинов И. М. выстраивал уже творческий путь драматурга в целом: "Реабилитацию прошлого Булгаков дополнил дальнейшим диаволизированием советского настоящего: одновременно с драмой "Дни Турбиных" он ставит комедию "Зойкина квартира".
Драма - последние дни Турбиных, трагически погибающих под звуки "вечного Фауста". Комедия - притон, где ответственные советские люди проводят свои пьяные ночи, и носитель рабочей демократии, рабочий - представитель домкома берет взятки и укрывает притон" (Печать и революция. 1929. Кн. 4. С. 52). Деление общества на "социально близких" и "социально чуждых", классифицирующее людей по их анкетным данным, представлялось истинным и все объясняющим.