- Это зачем же? Стукачей терпеть ненавижу. Пригрозил, и ладно. Теперь он наверняка нас возьмет... Вперед! Марш, марш! Масло тает, сахар подмок. Надо спасать!
25 июня
Пять дней полного безделья. "Комиссар", видимо, нас и не думает брать. Дни стоят жаркие. Безветренные. Свинобобовые консервы с бисквитным печеньем опротивели нам. Печенье со сливочным маслом вызывает отвращение. Картошки бы! Селедки! Хлеба! Одно спасение - рыба. Соли привез Соснин из Чирпухи, и теперь мы варим уху, жарим что покрупнее.
На рыбалку я обычно выезжаю одни. Становлюсь то под обрывистым берегом, то против галечной косы, то на середине реки. Берет везде. Но некрупная, а хотелось бы выдернуть килограмма на два, на три, а то и на пять. Течение быстрое. Веревка с грузом дрожит от напряжения. Не успеваю забрасывать закидушку, как тут же налетает мелочь.
Сегодня выехал с Сосниным. Рыбалку он считает делом несерьезным, придуманным для лентяев, но рыбу всегда ест с удовольствием. Он сидит на корме в трусах, читает книгу. Коля Николаевич как-то сказал: если Соснин читает книгу, то это значит, что делать ему совершенно нечего. Я держу на пальце шнур. О чем-то задумался. И вдруг вопль, и Соснин летит за борт. Я смотрю на воду, ищу, но его нет. Я кричу, мне страшно, но тут, слава богу, метрах в пятнадцати от лодки, появляется из воды голова помначпохоза.
- Помоги! - кричит он.
Тетрадь пятая
Я сорвал со дна якорь. Лодку понесло вниз. И Соснин ухватился за борт. Тяжело дыша, влез. И сразу же, сдернув трусы, стал смотреть на свой зад. На белом полушарии розовел с грецкий орех величиною желвак.
- Что это? - спросил я.
- Кто-то кусил... Ты смотри, а? Как долбануло. Думал, штыком! - И вдруг, схватив меня за руку, к чему-то стал прислушиваться.
Сначала тихо, а потом все явственнее стало доноситься чоханье. Я нагнулся к воде, теперь все слышнее: "Чох-чох-чох". Так чохать может только "Комиссар". Скорей, скорей к берегу.
Я кричу что есть силы: - "Комиссар"! - Переполох начался страшный. Каждый ищет свои вещи. За десять дней мы обжились, почувствовали себя как дома, а это значит, что вещи могут оказаться в самых неожиданных местах. В воздухе летают полотенца, чьи-то брюки. Со стола падает зубной порошок, подымая снежное облако. Летит кружка.
- Николай Николаевич, да вы ж мои брюки суете в свой рюкзак, - говорит Зырянов.
- Фу черт, а где же мои?
- Го-го-го-го, смотрите, он связывает постель, а сам сидит на подушке!
- Так это ж ваша, - хохочу я.
- Моя? Хамство!
Чиханье все слышнее. И вот из-за кривуна торжественно и плавно показывается нос парохода, рубка, труба. И вот уже весь пароход на виду. Он идет быстро. Сравнялся с нами.
- Здесь категорически отказываюсь брать! - разносится из рупора голос капитана. - Спускайтесь вниз! До Тахты!
- Лодку! - кричит Соснин. И вдвоем с Перваковым отчаливает от берега. - Марш, марш!
- Только поблазнило нам, - разочарованно тянет Баженов, - один омман...
- Не стоит огорчаться, - говорит Зырянов. - На изысканиях столько всяких неожиданностей...
Мы сидим у костра, курим, ждем Соснина. И почему-то не волнуемся.
- Скажите, вы любите изыскания? - спрашиваю я у Зырянова.
- Да ведь как же не полюбить? Тут тебе и поясные, и полевые, за камеральную обработку материалов кое-что перепадет. К тому же в тайге мало расходуется, соблазнов нет, так что и подкопить можно...
- Но неужели только это? - с горечью спрашиваю я. - Неужели природа, приключения, путешествия вас не манят?
- Почему же не манят? Манят. Да ведь если бы не платили хорошо, маловато было бы одной природы. У меня семья... - Он помолчал и, вздохнув, сказал: - А вообще-то ничего интересного в нашем деле нет. Изо дня в день, из месяца в месяц без выходных, без родных, без городов, без бани, без кино. По пояс в снегу, спим на земле, едим как придется, отсюда и катары, и ревматизмы, и сердчишки сдают...
- Что ж, в этом есть и своя прелесть, - сказал я.
- В трудностях?
- Да!
- Жизнь бы обеднела, если б не было трудностей, не правда ли?
- Конечно!
- Человек, идя к заветному, должен страдать, мучиться, терпеть, не так ли?
- Конечно!
- Нет, это неправильно. Это все от неустройства, порой от неумения. Вы еще очень молоды, поживете и перестанете увлекаться трудностями.
- А для меня их вообще нет, это они для вас существуют.
Он снисходительно посмотрел на меня и ничего не сказал.
Приехал Соснин:
- Все в лодки! "Комиссар" нас возьмет, черт ему в затылок. Быстрей, быстрей! Прицельный огонь! Марш, марш!
И "Комиссар" нас взял. Но прежде чем идти вверх, мы спускаемся в Тахту. Все, что было нами достигнуто, весь этот путь, с бурлацкими переходами, с жарой, с комарами, - все это теперь не в счет. Я смотрю на Зырянова и невольно вспоминаю его слова: "Это все от неустройства, порой от неумения". Нет, я не жалею и не считаю потерянным то время, те силы, которые ушли на этот путь, я увидел много интересного. Я доволен. Только одно смущает меня: пользы-то делу от этого нет. А если нет пользы, то зачем трудности?
В Тахту мы идем за второй партией заключенных (первая уже в Герби). До сих пор я еще не говорил о том, что у нас будут работать заключенные. Это люди с первыми судимостями, с маленьким сроком, осужденные за растрату, превышение власти, хулиганство по пьянке, халатность, служебное злоупотребление.
30 июня
Они сидели на берегу. Их было человек сорок. Берег казался грязным от темных рубах и бесцветных лиц. С парохода сбросили на берег сходни, и заключенные, вскинув на плечи небольшие мешки с вещами, стали подыматься по трапу медленным, тягучим шагом. С ними вместе на пароход вступил уполномоченный. От него мы узнали, что заключенные совсем не те, кого мы ждали, а мелкое жулье, воришки. Но есть среди них и покрупнее птицы, человек двенадцать, судившиеся неоднократно, имевшие побеги, даже убийства.
- Зачем нам они? - сказал Зырянов. - Нам надо работать, а какие из них работники?
И действительно, не успели сесть на пароход "уркачи", как у капитана пропали плащ и китель.
- Я не повезу их, на кой они мне черт? Сейчас же даю команду к берегу и ссаживаю всю эту дрянь! - возмущается капитан.
- Найдется ваш плащ, - успокаивает его уполномоченный.
- Вы меня не утешайте, а ищите!
Соснин озадачен. Он чешет свою рыжую бороду, она у него уже отросла, и теперь он похож на норвежского шкипера.
- Вот что, товарищ уполномоченный, самое главное, чтобы была ясна цель. Так у нас принято говорить в артиллерии. А поэтому вы должны ознакомить меня с документами на заключенных. Бандитов и им подобных мне не надо. Я помощник начальника изыскательской комплексной партии по административной части. Будьте здоровы!
На этот раз Коля Николаевич не возмущается тем, как себя превозносит Соснин.
- Пожалуйста, никакой военной тайны здесь нет, - отвечает уполномоченный.
- Тем более. Прошу заняться изучением документов вас, товарищ Стромилов, и вас, товарищ Коренков. По окончании доложите мне.
- Есть! - говорит Коля Николаевич.
- Есть! - говорю я.
И вот мы сидим в каюте и изучаем формуляры и прочие документы, которые входят в личное дело заключенного. Нас интересует статья Уголовного кодекса, срок заключения, возраст, судимость. Отбираем, чтобы сроки были маленькие, чтобы ребята были молодые. Потом идем в трюм, к заключенным. Но, оказывается, они бродят по всему пароходу. После воровства у капитана "уркачи" вытащили из буфета двадцать бутылок коньяку. Выпили.
- Ну, нам мало показалось, - беззастенчиво говорит сутулый, остролицый парень, - так мы взяли еще десять бутылок.
- А потом еще обиднее стало, и мы совсем накрыли ларек, - добавил круглолицый, синеглазый парень лет восемнадцати. И спросил Соснина: - А что нужно веселому нищему?
- Фамилия? - коротко спрашивает Соснин.
- Нинка.
- Что "Нинка"?
- Это кличка его такая, - говорит остролицый парень.
- Ясно. Как твоя кличка?
- Бацилла.
- Хорошо. Я вас беру к себе. Обоих.
- Зачем? - толкаю я в бок Соснина. - У Бациллы пять судимостей. Его фамилия - Седой, он же Андреев, он же Куделин...
- Тем более. Запишите его в наш список. Итак, никаких Бацилл. Будешь отзываться на свою фамилию Седой.
- А если я Андреев?
- Тогда Андреев.
- А если я - Куделин?
- А если я тебя сейчас выброшу за борт? Ты что думаешь, я тебе Макаренко? Ты думаешь, я тебя буду перевоспитывать? Дай-ка руку. - Соснин взял его ладонь в свою и стал жать. У Бациллы сначала глаза стали круглыми, а потом медленно полезли на лоб.
- Ай! - заорал он.
Соснин отпустил его руку:
- Между прочим, настоящие мужчины никогда не кричат, когда им больно. Го-го-го-го!
Нас окружило человек двадцать, и все они дружно засмеялись, глядя на Соснина и посрамленного Бациллу. Но всех громче смеялся молоденький парнишка с густыми черными ресницами, белозубый, с ямочками на щеках. Я подошел к нему, спросил фамилию.
- Пугачев я... Михаилом звать, - сразу же ответил он мне и спросил: Это правда, что в экспедицию берут? Возьмите меня. Я буду хорошо работать. Я не могу больше здесь. Честное слово, я не вор...
Я посмотрел свой список. Там был Пугачев Михаил. Он осужден на три года за соучастие в ограблении квартиры. Судимость первая.
- Рассказывай все подробно, - сказал я ему.
- Все расскажу, все...