20 июня
Сегодня Коля Николаевич сказал, что у него день рождения и что он намерен угостить всех спиртом. Рабочие с радостью подставили свои кружки. Зырянов выпил немного, ради компании. Выпил и я.
- Об одном прошу, дорогие гости, Соснину ни слова, - сказал Коля Николаевич, - не люблю, когда начальство делает замечания. А я сегодня хочу угостить вас как следует. Пейте за мое здоровье и за свое, в частности.
А когда выпили, он наклонился ко мне и сказал:
- Спирт-то Соснина.
- Как Соснина?
- Очень просто. Нашлись две поллитровые бутылки в середине вьючной сумы. Вылил спирт в чайник, залил бутылки водой, замазал пробки расплавленным сургучом, и извольте бриться.
- Но это же нечестно!
- Врать не надо, милай! Кто врет, того надо жечь живьем на костре. Я еще добрый. Но тебе говорю не для того, чтоб ты меня воспитывал, а чтоб знал и терпеливо ждал часа, когда великий замначпохоз обнаружит подделку. Представляю его искреннее изумление. Гуд бай! - И налил всем еще.
В этот день было весело. Пели песни, сидели у костра, много смеялись. И все было бы ладно, если бы Коля Николаевич не пошел к вечеру в лес с ружьем. Утром разбудил нас истошный крик Шуренки:
- Горим! Пожар!
Метрах в двухстах от нас горела тайга. Хорошо, что пожар невелик. Горят трава и валежник. Трава горит по-разному: сухая вспыхнет и тут же опадет седым пеплом, сырая сначала окутывается темным дымом, потом покажется кусочек пурпура и только уж после этого станет седой. Валежник горит весело. Огонь вприпрыжку бежит по нему. Но красивее всего горят березы. Пламя мгновенно с земли до вершины охватывает бересту, и вот уже пылает все дерево. При малейшем ветре оно гудит, и пламя, как тончайшего шелка флаг, развевается на ветру.
В наказание за гибель берез нам пришлось не разгибая спины бить ольховыми ветвями по пламени, глушить его. Мы хватаем ртом удушливый дым. Кашляем. Задыхаемся. С нас льет пот. Хочется пить. Во рту пересохло. Руки уже еле-еле подымают ветви. Сколько мы в дыму - час, два, три? Этого никто не знает. Но долго, очень долго. Я никогда еще так не работал. Мы уже черны от копоти. На зубах скрипит уголь. Но все больше ширится за нами полоса почерневшей земли, на ней нет огня, только кое-где смрадный дым. Наконец убили огонь. Вернулись к своему домику, молча повалились на землю и лежа пили воду. Пили много. Потом купались, мылись. Потом захотели есть. Но тут выяснилось, что продукты подходят к концу: хлеба нет, соль только у Зырянова и Шуренки, но зато есть экспедиционное добро: свинобобовые консервы, бисквитное печенье, сахар и сливочное масло, упакованное в ящик и закрытое брезентом.
- Ура! - закричал Коля Николаевич. - Бисквитного печенья могу съесть багажный вагон и еще маленькую тележку. И свинобобовые консервы люблю. И чай люблю, и сахар...
- Вообще-то вас бы следовало оставить без обеда, - сказал ему Зырянов. - Баловник вы.
- Ага, люблю баловаться.
- Смотрите, добалуетесь, чуть тайгу не сожгли.
- Ах, оставьте, не пугайте!
Когда вокруг нас уже валялось больше десятка пустых консервных банок, над рекой пронесся густой замирающий звук.
- "Комиссар" кричит! - определил Перваков.
Это единственный пароход, который курсирует по Элгуни от Николаевска-на-Амуре до Герби. Гудок еще раз прозвучал, еще, и мы поняли - нас зовут. Бежим что есть духу на мыс. И вот он идет, пошлепывая плицами, таежный корабль. На мостике капитан с металлическим рупором:
- Ждите... приедем... заберем... ждите... приедем... заберем. И тут же я увидел Костомарова и рядом с ним Мозгалевского. Увидел Ирину, Лыкова, Тасю. Но на Лыкова я не смотрел, да и на остальных-то мельком. Я глядел только на Ирину.
- О-но-но! - крикнул что есть силы Коля Николаевич.
- О-сё-сё! - ответила Ирина и помахала рукой.
- О-сё-сё! - донесся Тасин голос.
Оказывается, такая перекличка - это условный знак взаимного приветствия.
И все. Проплыл пароход, будто его и не было. Лишь на сердце легкая грусть и какое-то непонятное, совсем незнакомое мне чувство, когда и грустно, и весело, и хочется быть с людьми, и поскорее остаться одному.
- Ирина проехала, - задумчиво глядя вслед ушедшему пароходу, сказал Коля Николаевич.
- Ты хорошо ее знаешь? - спросил я.
- Хорошо ее знать нельзя. Она ни на кого не похожа... - тихо ответил он и вдруг толкнул меня. - А ты что, влюбился в нее? Ага, ага, покраснел! Вот я скажу ей, вот скажу. Смеху будет, смеху.
- Пошел ты к черту!
- Засек! Схвачен бобер, и колодка на шее.
- Говорить с тобой...
- Ага, ага, говорить! Попался бурбон. По уши влип.
Только вернулись, как к домику подъехал на лодке Соснин. И не один, с какой-то женщиной. Она молода, лет двадцати шести, темноглазая, с большим ртом.
- Прошу знакомиться: Нина Алексеевна, - сказал Соснин. - Будет работать поваром для инженерно-технического персонала.
- А Шуренка? - испуганно спросил Яков.
- Для рабочих.
- Здравствуйте, мальчики, - сказала Нина Алексеевна.
- Для кого мальчики, а для кого и техники-путейцы, - сказал Коля Николаевич и пощипал свою бородку, еще, видимо, не решив, как относиться к этой женщине.
- Господи, как строго, - сказала Нина Алексеевна и усмехнулась. - Вы тоже не хотите, чтобы я вас называла мальчиком?
Не понимаю, отчего я краснею. Стою, смотрю на нее и чувствую, что даже уши горят.
- Какой я вам мальчик? - сказал я и пошел в домишко.
Коля Николаевич отправился за мной.
- А она ничего, занятная, - сказал он, расставляя шахматы.
Напевая, Нина Алексеевна вошла в домик:
- Мальчики, прошу не смотреть. Не оглядываться. Я буду переодеваться.
- А что, другого места нет? - сказал я.
- Ну, мальчики, хватит сердиться. Честное слово, я не такая уж плохая. Я добренькая...
- Нас это не касается!
- Бу-бу-бу-бу-бу, - передразнила она меня и стала переодеваться.
Я понимаю, нехорошо подсматривать, но если бы прибывшая не сказала: "Не смотрите", то я бы и не стал смотреть. Теперь же у меня даже шея ноет от напряжения, потому что я ее все время отворачиваю, а она сама поворачивается к прибывшей.
- Ай-ай-ай, - покачала она головой, - но если уж вы такой нескромный, тогда застегните мой лифчик. - И надвигается на меня голой спиной.
Я пулей вылетел на берег. Думал, что и Коля Николаевич выбежит вслед за мной. Но идут минуты, а его нет. Я успел выкурить две трубки, и его все нет. Что за черт? Что он там делает?
Наконец вышел. Курит. Смотрит в небо. Напевая, мимо меня прошла прибывшая.
- Алеша, - сказала она, - несите скорее хворост, будем готовить обед.
- Что я вам, кухонный мужик?
Она подошла ко мне и, блестя глазами, протяжно сказала:
- Бедный мальчик ревнует. Не надо было убегать...
- Да пошли вы к черту! - кричу я и быстро ухожу от нее. Я не понимаю, как можно сходиться с женщиной, не любя ее. Мерзость какая-то! Я ушел из лагеря. Бродил по тайге, сидел на берегу реки. А когда вернулся, меня ждала новость: Соснин каким-то образом узнал, что произошло между Ниной Алексеевной и Колей Николаевичем, и, долго не думая, отправил прибывшую обратно в Чирпухи.
- Бытового разложения не потерплю! - гремел его голос. - Думаете, ко мне не приставала? Но я не поддался. У меня жена, ребята. А вы почему не устояли?
- Потому что холостой, - смеясь, ответил Коля Николаевич.
- Стыд и позор! Неужели вы могли допустить мысль, что замначпохоз будет обеспечивать сотрудников женщинами?
- А почему бы и нет? Я бы не возражал, - ответил Коля Николаевич.
Шуренке вся эта история очень понравилась.
- Когда Григорий Фомич велел ей, чтобы она обратно верталась, - рассказывала она, прыская в кулак, - то Нина Алексеевна обозвала его уродом и сказала, что у нас ни одного мужчины нет, все сопляки.
- Порочная женщина, - сморщившись, покачал головой Зырянов. - Это хорошо, что мы избавились от нее теперь. В тайге она могла бы перессорить многих. И я не понимаю, Шурочка, что здесь смешного.
- А я вот пройдусь дрыном вдоль хребта, так сразу перестанет скалиться, - сказал Яков и сердито посмотрел на нее выпуклыми, с желтым налетом на белках, глазами.
- Ну зачем же, - с укором сказал Зырянов. - Так нельзя.
- А я не больно-то и боюсь его. Он только стращает, а сам мухи не обидит. Верно, Яшенька? - И, засмеявшись, легко побежала, взблескивая тугими загорелыми икрами.
- Шаловлива? - спросил Зырянов.
- Ниче... Шуткует, - нахмурившись, ответил Яков.
...В полдень пришел "Комиссар". Приложив ко рту металлический рупор, капитан сказал:
- Подымитесь на два километра выше. Здесь взять не могу. - И, махнув рукой, ушел в рубку.
Соснин плюнул и закричал:
- Коренков, Перваков, Баженов, в лодку! Вперед! Марш, марш!
Рабочие гребли изо всех сил. Я помогал им рулевым веслом. Соснин стоял на носу и командовал:
- Марш, марш! Достойны поощрения!
Пароход дожидался нас на широком плесе. Соснин поднялся по веревочной лестнице на палубу. Его не было с полчаса.
- Мы вам это припомним! - кричал он, появляясь. - Пять тысяч за транспортировку лодок - грабеж государства!
- Не ори, не себе беру, - спокойно отвечал ему капитан, застегивая старый китель.
Пассажиры внимательно слушали перебранку.
- Знаю. По за перевыполнение финансового плана получишь премиальные. Вот в чем грабеж! Сам с усам! - Он спрыгнул в лодку. - До скорой встречи! Гуд бай, как говорят французы, - махал он рукой капитану.
- Вы заявите на него? - спросил я.