Ирина Станковская - Господин Музыка стр 9.

– Я буду говорить странные вещи, – я поняла, что не знаю, как объяснить ему, что я встречалась с четой черных королей и говорила с ними.

Белый замок был совсем близко, и в нем уже опустили мост надо рвом, чтобы мы могли войти.

– Что бы вы ни говорили, мы поверим вам, моя госпожа.

– Я знаю…. Позови Эдуарда.

– Моя королева… позвольте мне позвать его завтра утром.

– Он спит? Ну так разбуди его, дело слишком срочное. Еще сегодня ночью мы должны послать отряд…

– Отряд? Ночью?

– Ну да, отряд ночью. Ты, кажется, сам обещал, что будешь делать все, что я говорю. Так что же Эдуард?

– Моя госпожа…

– Он болен? Веди меня к нему, нам есть о чем поговорить.

– Утром, моя госпожа.

– Ты что, хочешь сказать… – страшная догадка мелькнула в сердце, я оттолкнула Шварца, бросилась по коридору в наши личные покои, скорее, скорее, два солдата пытались преградить мне путь, я развела их в стороны, попробовал бы кто-нибудь встать на пути у королевы!

Эдуард лежал на столе, бледный, бесцветный, убранный цветами, и все сплошь розы, розы, белые розы, и его меч лежал у него на груди, это было красиво, так красиво, что даже не пахло смертью, как поле боя. Я коснулась его руки, холодной, страшной, синей, едва удержалась, чтобы не закричать. Кажется, я сама виновата, кажется, я сама думала об этом не далее как вчера.

Мы воскресаем каждый раз… интересно, настанет ли когда-нибудь такой бой, после которого мы не воскреснем…. Наверное, это был какой-то знак, начало какой-то новой непонятной эпохи, где смерть Эдуарда была только первым звеном в страшной цепи.

Я знала, что времени нет. Я знала, что черный отряд уже ждет нас на границе поля, зорко смотрит в туман. Я знала, что мне еще придется объяснять своим людям, что случилось, и что они должны делать дальше – но в запасе у меня было несколько минут, и они принадлежали только мне. И мои слезы принадлежали только мне, я была хозяйка своим слезам, и сама решала, когда дать им волю. Нет, эти минуты и эти слезы принадлежали не только мне, но и ему, нам вместе…

Аш-два-аш-четыре… Е-семь, е-пять…

Николай обернулся напоследок, прежде чем зайти в темную арку. Сумка неприятно оттягивала руки, странно, а вроде бы нет ничего в ней такого, или кирпичей мне Серега туда понакидал… За ним не убудет, озорник тот еще… Мне все кажется, пешки он в рукава прячет, у него же вон какие манжеты здоровенные, туда слона можно запихнуть, да не шахматного, а настоящего, с ногами и с хоботом.

Це-пять… Де-четыре…

Я ему устрою, я не я буду, если завтра ему не устрою, не покажу, кто здесь настоящий гроссмейстер. И это не Серега, это уже точно не Серега, я даже знаю его слабинку, когда он снова выставит своего слона и оставит королеву неприкрытой…

Легкий топоток, похожий на стук копыт, послышался сзади. Николай обернулся, ничего не увидел, арка сзади была пуста, и дворик вокруг пуст. Это даже неприятно, когда со всех сторон окружает вот такой пустой дворик, хоть бы человек промелькнул, хоть бы кошка пробежала, свернулась клубочком под крыльцом, хоть бы чья-то тень… Никого и ничего не было, все как будто вымерли или испугались чего-то…

Николай поправил сумку и заспешил к дому. До дома оставалось немного, еще одна арка, и вот сюда, вбок, вбок, в спасительный подъезд, там, конечно, тоже много всего, но все-таки уже у себя дома… Николай нащупал в кармане ключи и свернул в арку.

Что-то показалось из арки, что-то темное, легкое, от него пахло лаком и деревом, мертвым, обработанным отточенным деревом – но это что-то было живым, оно шевелилось, оно сгрудилось вокруг Николая, и человек увидел, что их было четверо, четыре всадника, закутанные в плащи. Кони, похожие на деревянных лошадок, такие когда-то продавались в магазинах, еще когда Николай был маленьким, ему хотелось такую лошадку, ему не покупали. Теперь Николай каждый вечер правил деревянными конями и деревянными слонами и пешками.

– Это… он? – спросил кто-то.

– Синие глаза… и шрам… я не вижу его шрам, ты видишь его губы?

– Нет. Здесь слишком темно.

– Вы… что вы хотите? – спросил Николай как можно резче. Он почти кричал на них, на четырех всадников, у которых как будто вовсе не было лиц.

– Пойдемте с нами, – один из всадников протянул Николаю руку, как будто помогая взобраться на лошадь, – нам нужно… поговорить.

– Никуда я с вами не пойду, – Николай отдернул руку, – Это что, похищение с целью выкупа? Поговорить и здесь можно… Вы что?

Николай поднял голову – и закричал, когда увидел меч, короткий, он блестел, как деревянный, но что-то подсказывало Николаю, что он не деревянный, и что рубить он будет, как настоящий, и кровь, пролитая в землю, тоже будет настоящая. Человек повернулся, кинулся в соседнюю арку, всадники метнулись следом. Кажется, эта арка слишком низка для них, да, вот так и есть, черный всадник врезался головой в стену, рухнул на асфальт с легким деревянным стуком. Лошадь беспомощно заметалась на месте, еще три фигуры метнулись в проем, низко пригнув головы. Николай метнулся в сторону, тяжелое копыто впечаталось в бок…

Рассвет пришел, поднялся над полем, выполз из-за горизонта, а всадники не возвращались. Напрасно я посылала пехотинцев, напрасно дозорные с башни смотрели на все четыре стороны – воины не показывались, они как будто бесследно растворились в чужом, незнакомом мире. Близился рассвет, близилась битва, а коней все не было. Победа в бою меня не волновала – коней не было и у них, и у нас, силы были равны – но гибель наших всадников выбивала меня из колеи. Воображение рисовало мне жуткие картины одну страшнее другой – то мне виделись наши всадники, убитые и растерзанные непонятной силой, то я представляла себе, что они предали нас и бросили нас, и сидят где-нибудь в большом мире среди богов, говорят с ними о нас…

Время шло, и чем дальше шло время, тем больше я понимала – Эдуард мертв. Мертв уже безвозвратно, безнадежно, и он уже не проснется от звуков битвы. Память подсказала мне непонятную картину, древнюю, как мир, и почти забытую: чьи-то внимательные умелые руки выпиливают нас из куска дерева, кто-то шлифует наши тела, заботливо раскрашивает белой краской, покрывает лаком. Тонкая пила работает легко и виртуозно, точит туру, и вдруг – бац! – боевая башня раскалывается пополам, беспомощно обнажает щепочные деревянные внутренности. Чуткие руки хватают ладью и бросают вниз, вниз, и я вижу внизу картонный ящик, в котором уже валяется куча исковерканных фигур.

– Ну что, опять брак порешь? – крикнули откуда-то свыше.

– Снова. Что теперь делать, я не бог…

– Не бог… Нам за этот вот ящик брака начальник головы пооборвет! Или самих нас лаком покроет и на доску поставит… вместо коней.

– Коней? Да ты и на пешку-то не потянешь!

– Молчи уже, слон!

Я смотрела на разбитую туру и ждала, когда она снова склеится и очнется, и лучники на ее боках снова возьмут свои луки. Но тура не оживала, она как будто и не вспоминала, что нужно оживать.

– А что же тура? – спросила я у погонщика, который сидел на большом белом слоне.

– Тура мертва, – отозвался возница.

– Как… мертва? Но ведь она же очнется?

– Нет. То, что погибло на поле боя, то да, приходит в себя. Но то, что убили люди, уже не очнется.

Помню, тогда мне стало страшно, и я ничем не могла унять свой страх. Даже меховое белое манто, которое надели на меня поверх платья, меня не радовало. Я представила себе, что будет со мной, если я вот так же неудачно попаду под резец, и кто-то бросит меня туда, в картонную коробку, и… интересно, что будет потом?

Я посмотрела на мертвого Эдуарда. Я сказала себе, что не отдам его никому, когда кто-нибудь придет сюда, чтобы забрать его и бросить в коробку. На счастье, картонной коробки нигде не было, но тревога все равно не оставляла меня. Я пыталась утешить себя тем, что раз он мертвый, то теперь его никто не убьет, да и он больше не станет упрекать меня в изменах – но утешение оказалось слабым, и вовсе не утешением.

– Шварц?

Я только сейчас увидела, что Шварц стоит в дверях, как будто хочет сказать что-то, но не решается.

– Скоро битва, моя госпожа. Мы ждем вас.

– Да… Битва. Очень хорошо, – я встала, и накрыла Эдуарда плащом. Кажется, сложновато будет биться без короля, да и вообще, что за войско будет без короля…

– Я же говорю, наши боги вообще играть не умеют, – слышались голоса пехотинцев, идущих на битву, – я ему прямо подсказывал, намекал, что надо вбок, вбок, на е-шесть, и бить слона, а ему хоть бы что…

– Да с ними лучше вообще дело не иметь, только нервы себе истреплешь. Они все равно сделают по-своему.

– А потом все сначала… я ждала и скучала… провожала, прощала… – не унимался кто-то, кажется, ему было страшно.

– Я даже вчера в бою сам на дэ-семь перешел, чтобы показать ему, как надо… Так он знаешь что?

– А что?

– Сделал вид, что не заметил. Просто не заметил, подвинул меня назад и давай свою битву разыгрывать.

– А потом все сначала…

– Это когда мы проиграли?

– Ну.

– И на стрелки смотрела… и ревела, ревела…

– Уймись, Глашкин!

– А по-о-том все сначала… – Глашкин повернулся к товарищам, будто для того, чтобы поддразнить их. Я хотела подойти ближе, чтобы разнять не в меру расшалившихся пехотинцев, но тут увидела коней.

Кони были крошечные, какие-то пони на поле брани, и их вели под уздцы пигмеи, крохотные тщедушные человечки, чем-то похожие на детей. Они растерянно встали в строй, как раз там, где должны были быть кони, и их не было видно из-за наших пехотинцев.

– Это… это что? – растерянно спросила я у погонщика слона.