Всего за 169 руб. Купить полную версию
…Рано утром первого августа 1904 года Владивостокская эскадра из трех крейсеров подошла к месту предполагаемой встречи с Порт-артурской эскадрой в Корейском проливе. Но вместо русских кораблей их встретила в полном составе (7 крейсеров) эскадра японского адмирала Камимуры. Завязался жестокий бой. Шедший концевым "Рюрик" получил попадания в кормовую часть, было выведено из строя рулевое управление и крейсер потерял ход. В бою погиб командир корабля капитан 1-го ранга Евгений Трусов. Два других крейсера ("Россия" и "Громобой") в течение нескольких часов пытались помочь "Рюрику", отвлекая огонь противника на себя, а затем стали прорываться на север. "Рюрику" удалось восстановить ход и его скорость достигла 8 узлов, но все орудия оставались выведенными из строя. Это давало надежду японцам на быстрый и легкий захват корабля. Они прекратили огонь и приблизились, готовясь взять "Рюрик" на буксир. Лейтенант Иванов, принявший командование кораблем на себя, направил "Рюрик" на ближайший крейсер врага, пытаясь его таранить. В это время кондуктор Коротков выпустил торпеду из уцелевшего минного аппарата. Японцы отошли и вновь открыли ураганный огонь по "Рюрику", превратившемуся в дымящую груду металлолома. Продолжать бой русский корабль уже не мог.
Не желая сдаваться врагу, лейтенант Иванов приказал открыть кингстоны. Оставшиеся в живых моряки убрали погибших с палубы, плотно задраили двери и покинули корабль. "Рюрик" накренился на левый борт, потерял остойчивость и затонул. Погибли 204 человека, ранены были 305 моряков.
В этом бою был ранен друг и земляк Матвея Лаптева – артиллерист с крейсера "Рюрик" Иван Берсенев. После того как корабль исчез под водой, его, как и других матросов, выловили японцы и доставили на японский крейсер. Иван даже не помнил, как его привязал к деревянной койке судовой священник батюшка Алексий и столкнул за борт.
Очнулся он уже на палубе "Японца". Рядом с ним стоял лейтенант Иванов, сотрясаемый дрожью от холода и унижения. Это был плен!
Вскоре к ним присоединился спаситель Ивана, иеромонах Алексий, якут по национальности. Иван видел, с каким удивлением рассматривают раздетого до исподнего раскосого монаха японцы, тыкая в его сторону пальцами и оживленно переговариваясь.
Впоследствии отец Алексий (в миру Василий Тимофеевич Оконешников) так вспоминал происшедшее:
"Матросы бились самоотверженно; получавшие раны после перевязки шли снова в бой; проходя по верхней палубе, увидел матроса с переломанной ногой, едва державшейся на коже и жилах, я хотел было перевязать его, но он воспротивился: "Идите, батюшка, дальше, там много раненых, а я обойдусь", – с этими словами он вынул свой матросский нож и отрезал ногу. В то время поступок этот не показался таким страшным, и я, почти не обратив внимания, пошел дальше. Снова проходя это место, я увидел того же матросика, подпершись какой-то палкой, он наводил пушку на неприятеля. Едва я поравнялся, он дал выстрел, а сам упал как подкошенный. Услышав с батареи, что ранен командир Е.А. Трусов, я подбежал к нему и нашел его лежащим в боевой рубке и истекающим кровью.
В это время крейсером командовал лейтенант, старший минер Н.И. Зенилов. На верху, на мостике, происходило что-то ужасное. Все сигнальщики, дальномерщики были перебиты, палуба полна трупами и отдельными оторванными частями человеческих тел. Спустился на батарейную палубу, там ужасный пожар; навстречу бежит с забинтованной головой лейтенант Постельников, вдвоем с ним мы взялись тушить пожар; раненые, кто ползком, кто хромая, помогали и держали шланги. Пожар удалось потушить. Я побежал в лазарет: доктор, оказывается, уже распорядился внести раненых в кают-компанию. Наставали тяжелые минуты. Приблизительно около восьми часов мы лишились возможности управляться: все проводы были порваны. При повороте руль положили на правый (левый?) борт и тут его заклинило. Румбовое (румпельное?) и рулевое отделения были затоплены, в кают-компании несколько пробоин, большинство их не успевали заделывать. В десятом часу "Громобой" и "Россия" пытались нас спасти. Видя нашу беспомощность и желая спасти другие суда, адмирал поднял сигнал "Крейсерам полный ход" и направился к Владивостоку; в погоню ему бросились японские крейсеры. На "Рюрике" к этому времени были убиты мичманы Платонов Г.С. и Плазовский Д.А., тяжело ранен Ханыков И.А., ранены: лейтенанты Постельников и Берг, мичманы Ширяев и Терентьев, штурманский капитан Салов М.С. и старший доктор Солуха. Младшего доктора Брауншвейга тяжело ранило на моих глазах осколками снаряда, попавшими в левый минный аппарат. Почти одновременно меня отбросило, и я пробил головой парусиновую переборку кают-компании и от ушиба потерял сознание. Сколько времени я был в беспамятстве, не помню; придя в себя, я вышел наверх. Убитых было так много, что по палубе приходилось пробираться с трудом, строевых оставалось мало. Лейтенант К.П. Иванов послал барона Шиллинга приготовить взорвать корабль. Узнав, что взорвать судно нельзя, так как уничтожены все провода, лейтенант Иванов отдал приказ открыть кингстоны и распорядился выносить раненых, привязывать их к койкам и выбрасывать за борт.
Видя это, я пошел исповедовать умирающих. Они лежали на трех палубах по всем направлениям. Среди массы трупов, среди оторванных человеческих рук и ног, среди стонов и крови я стал делать общую исповедь. Она была потрясающей: кто крестился, кто протягивал руки, кто, не в состоянии двигаться, смотрел на меня широко раскрытыми, полными слез глазами: картина была ужасная… Крейсер погружался, когда я вышел на верхнюю палубу, на воде уже было много плавающих. Лейтенант Иванов передал мне спасательный круг и советовал скорей оставить судно. Я стал раздевать тяжело раненных Ханыкова и Зенилова Н.И. Умирающий доктор просил не спасать его. "Все равно не буду человеком, – сказал он, – пусть я погибну за Отечество". Раздев офицеров, я стал раздеваться и сам. Рядом со мной обвязывался койкой старший механик Иванов И.В. "Пойдем погибать вместе", – сказал я ему. "Нет, батюшка, я плавать не умею, пойду лучше погибать на своем посту", – решил он и отбросил койку. Я бросился в воду, круг мой перехватил тонущий матрос, я начал было опускаться, но вынырнул и увидел около себя плавающую койку, за которую и ухватился. Около меня шесть матросов, почти все раненые, держались за доску.
Скоро я увидел, что крейсер стал садиться; нос приподняло так, что виден был киль; одно мгновение – и не стало нашего красавца-дедушки "Рюрика". Странное, щемящее чувство овладело мною, я плакал, как дитя, но, пересилив, крикнул: "Ура!", за мной последовали другие, и море раз десять огласилось этим криком. В это время показались три японских крейсера 2-го ранга и пять миноносок. К ним присоединились суда, погнавшиеся было за "Россией" и "Громобоем". Все они стали спускать шлюпки и подбирать раненых".
Не спустив флага и не сдавшись врагу, крейсер затонул. Этот подвиг близ параллели Фузана был сродни подвигу крейсера "Варяг", перед которым склонили голову даже враги. А духовный подвиг священника даже сейчас вызывает восхищение. Кроме того, отец Алексий, будучи отпущен из плена, привез с собой первое донесение Иванова о бое "Рюрика". Интересна судьба этого донесения.
Отцу Алексию командир крейсера "Адзума", на который он был поднят из воды, подарил, по обычаю японцев, пачку тонкой бумаги. Позднее, уже в Сасебо, когда выяснилось, что отца Алексия отпускают на родину, лейтенант Иванов решил с ним послать официальное донесение. "Ночью это донесение Иванов 13-й писал, лежа в постели, на той самой бумаге, которая оказалась у отца Алексия, причем последний вместе с мичманом бароном Шиллингом лежали справа и слева Иванова в качестве караульных на случай появления японских часовых. Затем бумажка с донесением была завернута в вату, которою была забинтована рана на ноге отца Алексия. Лишь благодаря таким предосторожностям удалось доставить донесение по назначению"…
"Громобой" во время боя следовал концевым, поддерживая своего флагмана "Россию" непрерывным огнем.
Впоследствии в своем рапорте о ходе боя Мацкевич будет докладывать: "Было такое впечатление, что над головой несется какая-то воющая, ноющая, кувыркающаяся туча предметов…".
Трижды старший офицер, капитан 2-го ранга Виноградский, брал на себя командование корабля, когда новые раны заставляли командира крейсера капитана 1-го ранга Дабича уходить на перевязку. И каждый раз он возвращался на командирский пост.
После боя капитан 1-го ранга Дабич напишет:
"Вы не можете представить, как во время боя притупляются нервы. Сама природа, кажется, заботится о том, чтобы все это человек перенес. Смотришь на палубу: валяются руки, ноги, черепа без глаз, без покровов, словно в анатомическом театре, и проходишь мимо почти равнодушно, потому что весь горишь единым желанием – победы! Мне пришлось остаться на ногах до последней минуты".
Все эти часы адского побоища Мацкевич провел в каком-то яростном порыве, полусне-полузабытьи, выполняя свои обязанности так, что вверенные ему машины действовали безотказно.
Японцы преследовали русские крейсера, пытаясь прижать их к корейскому берегу. Неожиданно головной крейсер японской эскадры круто повернул и прекратил огонь, за ним последовали остальные. Камимура отказался продолжать погоню из-за потерь личного состава, тяжелых повреждений своих кораблей и нехватки снарядов.
"Россия" и "Громобой" наконец-то смогли оторваться от преследовавших их буквально по пятам кораблей эскадры Камимуры.
Получив команду "Отбой" на крейсерах стали подсчитывать потери и приводить корабли в порядок, насколько это было возможно в условиях нахождения в море.
На "Громобое" было убито 91 и ранено 182 человека, на "России" убитых и раненых было меньше (48 и 165 матроса и офицера).