Всего за 169 руб. Купить полную версию
Ранен был и попугай Васька, про которого в горячке боя все забыли и только уже на подходе к городу попугаю оказали первую медицинскую помощь.
Помимо попугая Васьки на "Громобое" находился еще один любимец команды – беспородный пес Дружок, который во время боя находился около матросов и, как они его ни отгоняли с палубы, он не сбежал в трюм, а подбегая к раненым матросам, лаял, привлекая внимание других.
После боя матросы шутили:
– Обоим бы им "Георгия" надо дать, да куда цеплять-то?
"Россия" получила одиннадцать пробоин в районе ватерлинии, "Громобой" – шесть. В довершение у него была разрушена практически вся верхняя палуба.
Позднее Дмитрий рассказывал Лере, что на "Громобое" были выведены из строя 2 орудия главного калибра, а наибольшие повреждения крейсер получил от фугасных снарядов. Взрываясь, эти снаряды проделывали огромные дыры в обшивке и стальных листах дымовых труб. Мелкие осколки снарядов и обломки от разрушенных частей корабельного корпуса и надстроек наносили ранения членам команды, находившимися по боевому расписанию на верхней палубе. Даже взрываясь в воде, фугасные снаряды повреждали обшивку бортов, попадания снарядов вызывали многочисленные пожары деревянной обшивки и заготовленных около орудий патронов и снарядов. Были разбиты четыре прожектора. Серьезное повреждение брони причинил 203-мм снаряд, попавший с расстояния 40 кабельтовых. Через несколько пробоин от снарядов, попавших у ватерлинии, вода проникла на броневую палубу, что могло привести к затоплению корабля. В общей сложности "Громобой" получил повреждения от попаданий около тридцати 203-мм и 152-мм снарядов. Командир "Громобоя" Дабич был неоднократно ранен во время боя. Также был ранен старший штурманский офицер – лейтенант Вилькен, погиб мичман Гусевич. Больше всего погибло людей на верхней палубе, полубаке, мостиках и боевом марсе. Наибольшие потери несли расчеты небольших орудий. Шестнадцать человек скончалось от ран уже после боя.
Дмитрий проведал о том, как после боя, уже оторвавшись от кораблей эскадры Камимуры, команды "России" и "Громобоя" устраняли последствия повреждений, и ему вместе с судовым механиком Стефаном Форманчуком пришлось заделывать ту самую пробоину, через которую на палубу поступала вода, грозя затопить корабль.
Форманчук вместе с несколькими матросами заводил брезентовый пластырь на пробоину со стороны моря, куда они прыгнули прямо с палубы.
Дмитрий еще раз добрым словом помянул адмирала Мокарова, который изобрел этот способ заделки пробоин.
Почти час, застопорив машины, на крейсерах заделывали пробоины, очищали от искореженного металла палубы. Произведя печальный обряд отпевания погибших в бою товарищей, похоронили их по давнему флотскому обычаю в море. Труднопереносимая жара не давала никаких шансов доставить тела погибших во Владивосток.
Лишь к вечеру 3 августа крейсера вошли в бухту "Золотого Рога", осторожно подрабатывая винтами. "Рюрика" среди них не было, и о его судьбе к тому времени не было ничего известно. Толпа народа собравшаяся на номерных причалах тяжело молчала, только изредка доносились всхлипывания и причитания женщин, да иногда в разных концах толпы недоуменно вопрошали:
– Где "Рюрик"?
– Что с "Рюриком"?
– Почему "Рюрика" не видно? Кажется, встречать корабли вышел весь город. Среди встречающих была и сестра Дмитрия, Лера. Стоявший рядом с ней матрос, глядя на искореженные трубы и зияющие пробоины в бортах кораблей, с горечью проговорил:
– Да, накостыляли нашим браткам макаки…
Портовые баржи подошли к крейсерам и начали принимать раненых. Лера, воспользовавшись тем, что была в одежде сестры милосердия, пробралась на "Громобой" и, отыскав Дмитрия, бросилась к нему, причитая:
– Жив! Жив! Жив!
Дмитрий мягко расцепил ее руки:
– Неудобно. Люди смотрят… Видишь, я даже не ранен!
Махнув рукой на прощание, Дмитрий поспешил к своему заведованию, а Лера принялась помогать медицинскому персоналу перегружать раненых на баржи.
Практически всех раненых разместили в казармах Сибирского флотского экипажа, специально оборудованных для массового приема раненых еще в феврале 1904 года.
– Держитесь, сестра, – услышала она голос ординатора Павла Ионовича Гомзякова, руководившего подвижным санитарным отрядом.
Ординатор и красавец Павел Гомзяков стал кумиром медицинских сестер еще и потому, что был поэтом, причем, как окажется впоследствии, "первым поэтом Владивостока".
Родился он в семье священника. В гимназию пошел во Владивостоке, куда был переведен отец на должность протоиерея. Получив образование в Императорском Юрьевском университете (г. Тарту), в 1896 году он возвращается во Владивосток младшим врачом крепостного пехотного полка. Морскую службу начинает в должности младшего судового врача Сибирского флотского экипажа. Жизнь его, казалось, текла размеренно: рост по служебной лестнице, заслуженное награждение орденами. Член комитета общественного здравия при областном управлении, член Общества изучения Амурского края, постоянный участник литературных вечеров, он активно участвовал в жизни Владивостока. Здесь родились его дочери.
Весь 1904 год надворный советник Гомзяков находился во Владивостоке, исполняя обязанности младшего врача Сибирского флотского экипажа. 9 ноября 1905 года приказом командира Владивостокского порта он был назначен врачом Воздухоплавательного парка. Так как в штате парка находился транспорт "Колыма", то автоматически Гомзяков стал и судовым врачом.
В 1904 году вышла его вторая книжка стихов "В пользу Красного Креста". Лера помнила, как в мае этого года Павел Ионович тяжело переживал известие о гибели своего брата Николая в бою на подступах к городу Цзинь-Чжоу в неизвестной Маньчжурии.
В сентябре 1904 года минному механику Дмитрию Мацкевичу были "всемилостивейше пожалованы" сразу два ордена:
Орден Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом "за отличную храбрость, мужество и самоотвержение, проявленные в бою Владивостокского крейсерского отряда с неприятельской эскадрой 1 августа 1904 года" и орден Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом "за отличную распорядительность и мужество во время крейсерства к восточным берегам Японии с 4 по 19 июля 1904 года".
"Отличная распорядительность" была проявлена при проходе через Сангарский пролив. "Громобой" намотал на винт рыбацкие сети и резко застопорил ход. Вот тут-то пригодилась водолазная выучка минного офицера Мацкевича. В течение получаса Дмитрий в легководолазном костюме освободил винт от сетей и заработал непререкаемый авторитет не только у офицерского, но и у матросского состава корабля.
Встречаться с сестрой во время лета 1904 года Дмитрий мог только урывками, но однажды осенью Лера пожаловала на крейсер собственной персоной, и они сфотографировались у кормового флага с видом на город. Он при мундире и сдвинутой на затылок фуражкой, она – в белом переднике с красным крестом. Оба улыбались. Молодость брала свое.
Этот вечер они провели вдвоем, и после первого глотка вина Лера встала и проникновенно прочитала стихи, написанные Татьяной Павловной Вильгельме, потерявшей в морских сражениях этой войны двух сыновей:
Иди, сестра, иди без колебанья
На Дальний, близкий нам Восток,
Где ужасы войны, стенанья,
Где море крови, слез поток.
Святой обет сестры и друга
В час добрый с верою ты дай;
В час горя, верная подруга,
Ты светлым ангелом витай!
Случится ль быть на поле битвы,
Где полегла честная рать,
За тех ты вознеси молитвы,
Кто шел геройски умирать.
Иди и раненых участьем
Всех, без различья, одари,
Всех страждущих заветным счастьем
Родною лаской озари!
Склонясь к больному с состраданием,
Утешь его, скажи: "Привет",
И верь – ты облегчишь страданье,
Подвижница во цвете лет.
Да, в юные года избрать сумела
Ты верную стезю, заветный путь,
Верши его бесстрашно, смело,
Благословенна всеми будь!..
– Ну как? – закончив чтение, спросила сестра.
– А что тут можно сказать? – развел руками Дмитрий.
Лера вернулась к своим подопечным в казармы флотского экипажа. Ее, по собственной просьбе, прикрепили к раненым с крейсера "Громобой". Она не раз и в мыслях, и в молитвах благодарила Бога за то, что не дал брату погибнуть в сражении, и Дмитрий возвратился из боя живым и невредимым.
Привычные хлопоты медсестры, уход за ранеными не давали ни одной свободной минуты, и все-таки Лера ухитрилась найти время, чтобы посидеть с ранеными матросами, должности которых были так трудно выговариваемыми: артиллерийские квартирмейстеры. Оба они призывались из соседних деревень Вятской губернии. Петр Кормщиков, раненный в ногу, уже мог кое-как передвигаться, а Матвей Лаптев с осколочным ранением в правом боку все время метался в бреду, повторяя имена "Гликерия" и "Митя". Как догадалась Лера, это были его жена и маленький сын.
Петр рассказал, что оба они из многодетных крестьянских семей. Им одновременно пришлось отбывать воинскую повинность во флотском экипаже, в Кронштадте.
"Как раз там, где учился в училище и Дмитрий", – про себя подумала Лера.
Петр и Матвей в 1902 году уволились в запас. Вернувшись в деревню, Матвей женился на Гликерии Шубиной. Через год у них родился сын Дмитрий, а в январе 1904 года началась война с Японией. Петр и Матвей были призваны на флот и направлены на Тихий океан.
Лера слушала эту незамысловатую историю и думала о той беде, которая пришла в российские семьи и принесла неисчисляемые страдания этим семьям независимо от их статуса и состояния.
А Матвей Лаптев в горячечном бреду как бы заново писал свое последнее письмо в село Крутцы далекой Вятской губернии.