Этобылпоступок,исполненныйсвоеобразногоблагородства,
поразившего менядо глубиныдуши; да, передо мной был, конечно, скряга, но
скряга высшей марки, у такого даже порок обретает некий оттенок приличия.
Когдамы поели,дядя Эбенезеротомкнулящик посудногошкафа, вынул
глиняную трубку, пачку табаку, отрезал щепоть ровнона одну закурку и запер
табак обратно. Потом сел на солнце поближек окну и молча закурил. Время от
временионкосился наменяи бросал мне отрывистый вопрос. Одинраз это
было:
-- А матушка твоя как?
И, когда я ответил, что она тоже умерла:
-- Да, пригожая была девица!
Потом -- долгое молчание и опять:
-- Что ж это у тебя за друзья?
Я сказал, что все они джентльмены из рода Кемпбеллов; на самом же деле,
есликто из них и обращал на меняхоть какое-то внимание, то лишь один,и
этот один был пастор. Но я стал подозревать, что мой дядя слишком низко меня
ставит, и, очутившись с ним один на один, хотел дать ему понять, что за меня
есть кому вступиться.
Он, казалось, что-то прикидывал в уме; потом заговорил:
--Дэви,друг любезный,тынеошибся,что пришелксвоемудяде
Эбенезеру. Для менячесть семьи превыше всего, исвойдолг по отношению к
тебе я исполню. Но покуда я не придумал, куда тебя лучше определить -- то ли
по юридической части, то ли подуховной,а можетбыть, ивармию,ведь
молодыелюди только о ней и мечтают,-- я уж тебяпопрошу, держиязык за
зубами: негоже Бэлфуру ронять себя перед какими-то захудалыми Кемпбеллами из
горного края. Никаких писем, никаких переговоров -- короче, никому ни слова,
а нет, так вот тебе бог, а вот порог.
-- Дядя Эбенезер, -- сказал я. -- У меня нет причинне верить, чтовы
мне желаете только добра. При всем том, было бы вам известно, иу меня есть
своя гордость.Я пришел сюдане по своей воле, и если вы еще раз вздумаете
указать мне на дверь, вам не придется повторять дважды.
Ох, видно, и не понравился ему мой ответ!
--Та-та-та, -- сказалон. -- И всетыторопишься,друглюбезный.
Погодиденек-другой.Я ведьне чародейкакой-нибудь, чтобыосыпать тебя
золотом из котелка с овсянкой. Ты только дай мне день или два, никому ничего
не говори, и я о тебе позабочусь, будь покоен.
--Вот иладно, -- сказаля.-- Коротко и, ясно. Если вы хотите мне
помочь, знайте, что я буду и рад и благодарен.
Я начал думать (боюсь, слишкомрано), что дядя спасовал передо мной, и
вслед за этим заявил ему, что надо вынести и посушить на солнце мой матрас и
одеяло, а в такой сырости я спать нипочем не буду.
--Кто хозяин этомудому, ты или я? -- проскрипел он своимвъедливым
голосом,но мгновенно осекся. -- Нет, нет, это я так, -- сказал он. --Нам
ли считаться, Дэви, дружочек: твое, мое... Родная кровь -- не пустяк, а нас,
Бэлфуров, только и осталось, что мы с тобой.
Ион сбивчивозалопотало былом величии нашего рода, о том, как отец
егозатеялперестройкузамка,аонположилконецэтомугреховному
расточительству; иприэтих словахя решился выполнитьпоручение Дженнет
Клустон.