Ну, а теперь ступай в постель.
Какни странно, он не стал зажигать лампу или свечу, а, выйдя в темную
прихожую,началощупью,тяжелодыша,подниматьсяполестнице,потом
остановился возле какой-то двери и отпер ее. Я кое-как вслепую ковылял сзади
и едва не наступил ему на пятки, а он, объявив, что здесь будет моя комната,
пригласил меня войти. Я так и сделал, но через несколько шагов остановился и
попросил огня, чтобы лечь спать при свете.
-- Та-та-та! -- сказал дядя Эбенезер. -- При эдакойто луне!
--Нилуны, ни звезд, сэр, --возразил я. -- Тьматьмущая, кровати не
видно.
-- Та-та-та, вздор! -- сказал он.-- Если что не по мне, так это огонь
в доме. Смерть боюсь пожаров. Покойной тебе ночи, Дэви, дружок любезный.
И,недав мненисекундыдля новых возражений, он потянулна себя
дверь, и я услышал, как он запирает меня снаружи.
Я не знал,смеяться мнеили плакать. В комнатебылохолодней, чем в
колодце, а кровать,когдаянашарил еев темноте,оказаласьсырой, как
торфяноеболото;хорошоеще, чтоязахватилссобойпледиузелок;
завернувшись вплед,я улегсяпрямо на полувозлемассивнойкроватии
мгновенно уснул.
Едвазабрезжилрассвет,яоткрылглазаи увидел, чтонахожусьв
просторнойкомнате,оклееннойтисненойкожей;комнатабылауставлена
великолепной,обитой гобеленами мебелью и освещалась тремя большими окнами.
Десять, может быть,двадцать лет назад лечь спать или проснутьсятут было,
наверное, одно удовольствие; но с тех пор сырость, грязь, запустение даеще
мышиипауки сделалисвое дело. К тому же почти всеоконныестекла были
разбиты, да ивообщевесь замок зиял пустыми окнами; невольно приходило на
ум, чтомоемудядюшкедовелось всвое время выдержатьосаду возмущенных
соседей -- чего доброго, во главе с Дженнет Клустон.
Меж тем заокномсияло солнце, а явесь продрог вэтойзлосчастной
комнате; я принялся стучать в дверь и призывать своего тюремщика, пока он не
явился и не выпустил меня.
Он повелменяза дом к колодцусбадейкой, сказал: "Вот,хочешь --
умывайся", -- и я, совершив омовение,поспешил на кухню, где он уже затопил
печь и варил овсянку. На столе красовались две миски и две роговые ложки, но
по-прежнему лишьодна кружка жидкогопива. Быть может, на этой подробности
сервировки мой взглядзадержался с некоторым удивлением и, бытьможет, это
не укрылось от дяди;во всяком случае,какбы вответна моимысли, он
спросил, не выпью ли я эля -- так он величал этот напиток.
Я ответил, что обычно пью, но пусть он не беспокоится.
-- Нет,отчегоже,-- сказал он. -- Мне для тебяничего нежаль, в
границах разумного.
Он достал с полки вторую кружку и затем, к величайшему моему изумлению,
вместо того, чтобы нацедитьеще пива,отлил в нее ровно половину изсвоей
собственной.