- И ты утверждаешь, что твой чеснок зол, как Зевс в гневе? - возмущались с другой. - Лжец! Он же сладкий! Гляди, я ем его, словно спелое яблоко!
- Пять драхм!
- Так уж и быть - шесть с половиной… И учти, даже если передо мной встанет сама Афина, я не сбавлю больше ни обола!
- Э–э! Положи чеснок, так ты съешь весь мой товар!
- Вор! Держите вора!!
Помятый и вспотевший, словно побывал в термах, Эвбулид, наконец, выбрался к полотняным палаткам, источавшим запах парного мяса и свернувшейся крови. Внимание его привлек огромный заяц, привязанный к концу длинной палки, которую держал на плече долговязый крестьянин.
"Ну и зайчище"! - восторженно подумал Эвбулид, но, по привычке сбивать цену, как можно небрежней спросил:
- И сколько ты просишь за это жалкое животное?
- Жалкое?! - изумился крестьянин. - Помилуй, господин, это же не заяц, а настоящая овца! Он бежал от меня быстрее ветра!
- Оно и видно - ты совсем загнал его! - не отступал Эвбулид, трогая зайца и убеждаясь, что в нем, как в хорошем поросенке, на два пальца жиру. - Или признавайся, ты, наверное, нашел его в кустах, подыхающим от голода, а теперь предлагаешь честным покупателям?
- Да я и прошу за него всего три с половиной… даже три драхмы! - сник крестьянин.
- Целых три драхмы?! - деланно изумился Эвбулид.
Мысленно он обругал себя, что никак не может отделаться от старых привычек, недостойных его нынешнего положения. Та же совесть подсказывала, что нельзя обижать и без того бедного крестьянина. Но вслух он сказал:
- Полторы еще куда ни шло…
Крестьянин завертел тощей шеей, высматривая более сговорчивых и денежных покупателей, но хорошо одетые афиняне толкались либо у лавок со свининой, либо спешили покупать рыбу.
- Ну ладно! - нехотя уступил он. - Пусть будет две драхмы…
- Полторы! - проклиная себя в душе, стоял на своем Эвбулид.
- Накинь хотя бы обол!
- Сбавить могу!
- Ладно! Грабь… - воскликнул крестьянин, которого дома ждали неотложные дела на весенних полях.
Эвбулид тут же отсчитал ему девять медных монет и кивком головы приказал Армену положить зайца в корзину.
Ловко торгуясь с простодушными крестьянами, он купил мясо, свиных ножек, козьего сыра, масла. В овощном ряду загрузил Армена репой и яблоками. Здесь его застали удары колокола, возвещавшие о прибытии новой партии рыбы, и вместе со всеми покупателями агоры он заспешил к рыбному ряду.
В этом самом шумном и многочисленном ряду уже важно расхаживали рыночные надсмотрщики - агораномы, следившие, чтобы торговцы не поливали рыбу водой, а продавали ее быстрее.
Здешние купцы, в отличие от всех других, были хмурыми и неразговорчивыми.
- Это моя рыба, и цена моя! - только и слышалось кругом. - Ступай дальше!
- Ничего! - огрызались афиняне, - посмотрим, что ты запоешь, когда твоя рыба начнет засыпать!
Но рыба успевала перекочевывать из осклизлых ящиков в корзины покупателей задолго до того, как ей уснуть.
Нигде в мире не любили рыбу так, как в Афинах, предпочитая ее всем остальным продуктам. И сколько бы ящиков ни привозили ежедневно на агору с Эгейского и Внутреннего морей и даже Эвксинского Понта1, разбиралось все до мельчайшей рыбешки.
Если бы не запрет агораномов, то эти надменные торговцы были бы самыми богатыми, а афиняне - самыми бедными людьми на земле.
И тем не менее Эвбулиду удалось выгодно поторговаться даже здесь. Поистине этот день был счастливым для него!
Довольный, он проследил, как в корзину шлепнулись морские ежи, сверкающий тунец, жирный эвксинский угорь и несколько кровяных крабов.
Теперь можно было и в цветочный ряд, покупать гирлянду для венков во время пира.
Самая скромная гирлянда из роз лежала перед молодой женщиной в стареньком пеплосе. Коротко остриженные волосы обозначали, что она носит траур по близкому человеку.
Эвбулид мысленно разделил гирлянду на четыре части и, убедившись, что ее хватит, чтобы им с Квинтом дважды сменить венки, спросил:
- Сколько?
- Сколько будет не жалко достойному господину…
- А может, мне не жалко всего лишь обол? - усмехнулся Эвбулид.
- О, господин! Побойся гнева богов…
- Значит, два обола?
- Три… - чуть слышно прошептала женщина и робко взглянула на покупателя.
Эвбулид достал кошелек и упрекнул ее:
- Ты совсем не умеешь торговаться! Кто же так говорит: три… - передразнил он и твердо повысил голос: - Надо говорить - три! Твое счастье, что у меня сегодня большой праздник!..
Он покосился на короткую прическу женщины и смущенно кашлянул:
- Прости, я радуюсь, а у тебя горе… Кто умер? Отец? Мать?
- Муж…
Рука Эвбулида дрогнула.
- Какое несчастье!
- Да, он полгода назад упал с лошади и разбился…
- И у тебя есть дети? - посочувствовал Эвбулид.
- Трое девочек…
- А твои родители?
- Они умерли. Давно…
- Как же вы живете одни?!
- Так и живем… Я покупаю розы, и мы все вместе плетем из них эти гирлянды. Плетем и плачем, потому что можем покупать все меньше роз, и с каждым разом наши гирлянды становятся все короче…
- Но ведь это ужасно… - пробормотал Эвбулид. - Как же вы будете жить дальше?
- Если б я знала! Еще месяц - и мне придется продать в рабство старшую дочь, а ей всего тринадцать лет… Иначе не выжить моим младшим деткам…
- Как это ужасно… - повторил Эвбулид.
- Что делать!.. Кому нужна в этом городе бедная вдова с ее несчастными детьми?
Женщина сквозь слезы взглянула на Эвбулида и протянула гирлянду:
- Ты добрый, и если хочешь помочь нам, купи гирлянду за три обола…
Эвбулид вытряхнул на ладонь монеты и выбрал среди меди тетрадрахму:
- Вот тебе четыре… нет - восемь драхм! И еще три обола детям на сладости. И не смей, слышишь, не смей благодарить меня!
Стараясь не смотреть в глаза несчастной, он сам вложил в ее ладонь монеты, бережно уложил гирлянду в корзину, подставленную Арменом. И, под его гордым за своего хозяина взглядом, заторопился нанимать повара.
Полтора десятка наголо остриженных поваров поджидали богатых афинян в специальной части агоры. Некоторые подпоясали себя так, чтобы был виден выпирающий живот. Это у них означало: глядите, граждане, я - сыт, значит, умею вкусно готовить!
Но у Эвбулида была своя точка зрения на этот счет. Видя в таких поварах прежде всего обжор, которые непременно объедят и нанявшего их господина, он подошел к неприметному повару: в меру худому и в меру упитанному.
- Где ты обучался своему мастерству? - строго спросил он.
- В Сиракузах, господин! - щегольнул названием лучшей кулинарной школы повар.
- Гм–мм… Все вы говорите, что в Сиракузах! - проворчал Эвбулид. - А умеешь ли ты приготовлять миттлотос? Учти, у меня в гостях сегодня будет очень важный господин!
- Миттлотос? Это же очень просто! Берется мед, лучше всего горный, чеснок, протертый сыр, все смешивается - и миттлотос готов!
- А пирожки, которыми славится Аттика, печь умеешь?
- Обижаешь, господин!
- И соленые, и сладкие? - продолжал допытываться Эвбулид.
- Поверь, твой гость будет очень доволен!
- А кикеон?! Сумеешь ли ты удивить его, иноземца, настоящим эллинским кикеоном?
- Он будет благодарить богов, что впервые попробовал его в твоем доме!
- Если ты готовишь так же сладко, как и говоришь, то подойдешь мне! Сколько ты стоишь?
- Две драхмы в день, господин! - поклонился повар.
- Хорошо, получишь свои драхмы, если только не обманешь и не съешь сам больше, чем на обол!
Внимание Эвбулида привлек торговец диковинными животными, перед которым резво прыгали смешные обезьянки, ползали черепахи и огромным живым букетом прохаживался распустивший свой пышный хвост павлин.
"А не купить ли мне эту птицу? Вот удивится Квинт, и обрадуются дети! А что - куплю!" - решил он и обратился к повару:
- Сейчас я куплю павлина, и ты отправишься с ним ко мне домой!
- Мне можно относить продукты? - напомнил Армен, сгибаясь под тяжестью корзин.
- Нет! - ответил Эвбулид, подумав, что такой день должен быть праздничным и для его раба. - Сегодня я найму носильщиков. А ты пойдешь со мной на сомату2!
2. Купец из Пергама
Несмотря на то, что по пути на сомату Эвбулид задержался в винном ряду, где из множества сортов отобрал лучшие, завезенные с островов Фасоса и Хиоса, а потом с Арменом, который не знал, куда девать непривычно свободные руки, заглянул к торговцам сладостями, когда они подошли к сомате, торговля рабами еще не началась.
Поглядеть на рабов, оценить привоз этого месяца было невозможно: их, ожидавших своей дальнейшей судьбы, закрывала плотная стена покупателей и зевак.
На ступеньках "камня продажи", так назывался высокий помост посреди соматы, были видны только глашатаи и агораномы. Глашатаи молчали, набираясь сил перед нелегкой работой. Агораномы смеялись и о чем–то спорили, бросая по сторонам цепкие взгляды.
Чтобы отвлечься, унять поднявшуюся во всем теле дрожь, Эвбулид отошел в край огороженной забором соматы, где торговали кандалами, наручниками для рабов и домашней утварью. Он подержал в руках привычные для каждого дома зеркала в виде плоских дисков. Приценился к старинным: массивным, с ручками, украшенными золотом и серебром, - такие бережно хранят даже в богатых домах и передают по наследству, как самую дорогую вещь.