- Увы! Корнелия появилась в самый неподходящий момент, когда я отсчитывал денарии… Ей срочно понадобился пергамент для письма…
- Она вызвала прокуратора!.. - подхватил Прот.
- Да…
- Удивительно, как он еще не убил тебя прямо на месте!
- Мне повезло, если это можно назвать везением! - с горечью усмехнулся раб. - У вдовы сегодня прекрасное настроение. Триумф сына! Ради него она приказала лишь высечь меня розгами в назидание остальным рабам. Денарии, конечно, отобрали. Все, кроме одного… Его я все же ухитрился положить под язык. Ведь я до последнего надеялся, что успею в полночь повидаться с товарищами… Как я мог прийти к ним с пустыми руками? Этот денарий не позволял мне кричать и… погубил меня… Озверевший от моего молчания прокуратор схватил бич со свинцом и… раздробил мне колени… Он и до этого меня не особо жаловал, а теперь, сам того не зная, отнял у меня последнюю надежду… Так что со мною все кончено… А ты беги! Ты - молодой, сильный, а что избит - так нам ли, рабам, привыкать к этому?
- Да я бы убежал! - неуверенно сказал Прот. - Но как?
Раб вдруг замолчал и стал напряженно всматриваться куда–то ему за спину.
Прот обернулся и увидел бредущего по берегу пьяного луперка в шкурах поверх белой тоги. Шатаясь и голося какую–то песню, новоявленный жрец–луперк колотил длинным кнутом по волнам Тибра.
- Видишь его? - прошептал раб. - Сама судьба улыбается тебе…
Жрец остановился. Длинно сплюнул в реку. Погрозил кому–то невидимому кулаком.
- Уйдет… прошептал Прот.
- Молчи! - остановил его раб и неожиданно крикнул умоляющим голосом: - Эй, господин!..
- А? Что? - завертелся кругом римлянин.
- Господин, - повторил раб, - ударь нас своей плетью…
Жрец повернул голову к Проту, мертвецам и икнул:
- К–кто з–здесь?..
- Мы, несчастные! - жалостливо отозвался раб. - Подойди к нам! Ударь своей целительной плетью… Дай нам хоть последние мгновенья прожить без страшных мучений!
- Пш–шел вон! - ругнулся жрец, разглядев в полутьме рабов. - Буду я пачкать о вас свою плеть, чтобы прикасаться потом ею к одеждам благородных граждан! Подыхайте, как можете!
Жрец развернулся и зашагал прочь.
- Уходит! - в отчаянии воскликнул Прот. - Все пропало!
- Постой!
Раб вынул изо рта серебряную монету, бросил ее на камень:
- Нет такого римлянина, которого не приманил бы звон серебра…
И точно…
- Эй, вы! - окликнул издалека луперк. - Что это там у вас?
- Да вот… - нарочито раздосадованным голосом ответил ему раб. - Денарий! Хотели дать его тебе за удар кнутом, да обронили…
- Денарий? - переспросил жрец, и шаги его стали быстро приближаться. - Где он?
- Да вот…
- Где?!
- Вот… вот…
Едва только луперк наклонился к монете, раб схватил камень и ударил им римлянина по голове. Удар получился таким слабым, что жрец только вскрикнул от удивления. Тогда раб из последних сил приподнял свое тело и вцепился обеими руками в горло жреца.
- А ну прочь! Падаль! Дохлятина! - изрыгая проклятья, захрипел римлянин, пытаясь стряхнуть с себя раба.
Прот подхватил камень, выпавший из руки его товарища по несчастью, и ударил им по голове жреца. Раз, другой, третий…
- На тебе! Н–на! Н–на!!! - бормотал он.
Лишь увидев перед собой выпученные, застекленевшие глаза, опустил руку.
- Кончено!..
Он столкнул в сторону тяжелое тело жреца и вздрогнул: следом за луперком, не выпуская из рук его шеи, потянулся и раб. Он тоже был мертв.
- Отмучился, бедняга… - покачал головой Прот и вдруг вспомнил: "В полночь на кладбище, между Виминальскими и Эсквилинскими воротами…"
Он сел. Поднял отлетевшую в сторону монету. На него смотрело по–мужски жесткое, волевое лицо Ромы, богини города Рима. Прот машинально перевернул денарий: ничего особенного в нем не было - кормящая под смоковницей близнецов волчица… Птица на ветке, нашедший их пастух Фавстул, опирающийся на длинный посох…
Сколько раз, совершая покупки для Луция, он держал в руках точно такие денарии. Но сейчас вид этого вызвал в нем ярость.
"Волки! - задыхаясь, подумал Прот. - Самые настоящие волки, а не люди! И первый ваш царь, Ромул, убивший Рэма, был волком! И весь ваш сенат, и Луций, и Квинт, и Тит, и даже Корнелия - все волки! И ты, проклятый луперк, тоже волк!"
Выкрикивая проклятья, Прот стал срывать с убитого жреца полоски шкур зарезанных животных, обмотался ими, поднял плеть и, в последний раз оглянувшись на философа, с трудом двинулся к деревянному мосту. Тело разрывалось от боли. Ноги подгибались.
Со стороны казалось: пьяный луперк возвращается домой с веселого праздника. Потихоньку боль притупилась, тело вновь стало послушным.
Прот шел по узким, вонючим улочкам Рима, с трудом сдерживая в себе рабскую привычку бежать. Редкие прохожие удивленно смотрели на припозднившегося луперка, а потом, всплеснув руками, бежали к нему и просили ударить их плетью.
Сначала робко, а затем все сильнее, яростней Прот хлестал ненавистные лица, источавшие улыбки и слова благодарности, гнев его смешивался со слезами, смех - с проклятьями…
Очнулся он на старом кладбище, где обычно хоронили слуг, рабов и бездомных римлян - бывших крестьян, ставших бродягами. Семь рабов печально выслушали рассказ о гибели своего товарища.
В полночь от пустынного берега у городской клоаки, куда стекались все нечистоты города и где нельзя было встретить посторонних глаз, отчалил небольшой парусник.
В тот же час из Рима по гладкой, словно бронзовое зеркало, Аппиевой дороге в удобной повозке выехал посланник Рима в Пергам Гней Лициний.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Часть вторая
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1. Свежие новости
Отправив домой купленных рабов, Эвбулид вернулся к "камню продажи".
Глашатаи на этот раз расхваливали партию чернокожих египтян, поджарых мужчин с острыми плечами. Еще вчера молившие своих богов о высоком разливе Нила, рабы стояли, скрестив на груди жилистые руки, и с тоской смотрели, как поднимаются по ступенькам их будущие хозяева, зажиточные афиняне.
Египтян сменили фригийцы, фригийцев - пленники из Каппадокии, Понта, их - малоазийцев - косматые геты, бородатые тавры…
Эвбулид ревниво оглядывал каждую партию, слушал цены и с радостью убеждался, что самые лучшие рабы этого привоза достались именно ему, да еще по такой смехотворно малой цене!
Подтверждали это и завистливые взгляды соседей. Сомата - что гнездо горных пчел: не успеет самая быстрая найти сладкий цветок, как об этом уже знает весь улей!
Приосанившись, он даже стал давать советы нерешительным покупателям, называя понтийцев - пергамцами, тех, в свою очередь, - каппадокийцами: все эти рабы из неведомой ему Малой Азии были для него на одно лицо.
Вскоре Эвбулида уличили в невежестве, и он, опасаясь насмешек, а пуще того - сглаза, скороговоркой пожелал покупателям благосклонности богов и заторопился с соматы.
Радость переполняла его, искала выхода, но, как нарочно, на всей агоре не было видно ни одного знакомого лица. Даже Армена, которому он мог рассказать о крепости рук сколотов, о сговорчивости их торговца, и того он отправил со своими новыми рабами на мельницу. Эвбулид обошел весь рынок, потоптался перед храмами, у Пестрой Стои и направился в гимнасий, где состязались атлеты. Среди множества зрителей, подбадривающих возгласами потных, обсыпанных мелким песком борцов, он, наконец, увидел несколько своих знакомых. Все они, уже наслышанные о покупке, выразили буйный восторг. Но, узнав, что званого ужина по этому случаю не будет, сразу поскучнели, и один за другим перевели глаза на арену.
"Жаль, что нет Фемистокла!.. - подумал Эвбулид, глядя, как обнаженный атлет под восторженные крики подминает под себя соперника. - Уж он–то иначе порадовался бы за меня!"
Обычно захватывающее его зрелище на этот раз показалось скучным, и Эвбулид выбрался из толпы, забившей здание гимнасия.
Улицы Афин по–прежнему были полны народа. Каждый торопился по своим делам.
Напрасно Эвбулид пытался завести разговор с остановившимся поправить ремешок сандалии гражданином и с зевакой–прохожим. Сославшись на неотложные дела, они продолжили путь. Никому не было дела до счастливого Эвбулида. Лишь философ сам пытался заговорить с ним, как всегда, обо всем и ни о чем. Но до этого ли ему было в такой день!
Так, толкаемый всеми, он медленно брел по бурлящим улицам, пока взгляд его не упал на знакомую надпись, сделанную прямо на стене одной из торговых лавок:
"Здесь, за самую скромную плату, седые снова станут молодыми, молодые - юными, юные - зрелыми мужами! Модная стрижка, бритье, уход за ногтями, ращение волос и самая приятная беседа - только у нас!"
Обрадованный Эвбулид машинально пригладил свои мягкие волосы, отмечая, что давно не мешало бы постричься, придирчиво осмотрел отросшие ногти и, едва сдерживая нетерпение, шагнул через порог лавки.
В тесном помещении было оживленно. Два цирюльника - оба метеки1: худой финикиянин и тучный грек из Элиды ловко обслуживали клиентов. Финикиянин тщательно выбривал щеки молодого грека. Элидец красил волосы пожилому афинянину, придавая им красивый однородный цвет. Слушая вполуха, о чем рассказывают клиенты, они успевали делиться свежими новостями, услышанными от предыдущих посетителей, перебивая друг друга и перевирая их, как только могли.
Два десятка человек, разместившись на лавках вдоль стен, увлеченно беседовали между собой в ожидании своей очереди.