Но старушка-мать, державшая в руках курицу, свернула ей шею и бросила ее в лицо своей соседки: "Если она твоя, на тебе, жри ее!"
Тогда один из Орланди поднял курицу за лапы и хотел ударить старушку, бросившую ее в лицо его сестры. Но в то мгновение, когда он готов был сделать это, мужчина из семьи Колона, у которого, к несчастью, было заряжено ружье, выстрелил в упор и убил своего соседа.
- И сколько жизней унесла эта ссора?
- Уже девять убитых.
- И все это из-за несчастной курицы, ценой в двенадцать су.
- Несомненно, но я вам уже говорил, важен не повод ссоры, а то, к чему она приводит.
- И так как уже есть девять убитых, то нужно, чтобы был и десятый?
- Но вы видите… что нет, - ответил Люсьен, - поскольку я выступаю в качестве третейского судьи.
- И конечно, по просьбе одной из двух семей?
- Да нет же, это из-за моего брата: с ним по этому поводу разговаривал министр юстиции. Интересно, какого черта они там в Париже вмешиваются в то, что происходит в какой-то несчастной деревне на Корсике. Префект пошутил, написав в Париж, что, если я захотел бы произнести хоть слово, все это закончилось бы как водевиль: свадьбой и куплетами для публики. Поэтому там обратились к моему брату, а тот сразу воспользовался случаем и написал мне, что поручился за меня. Что ж вы хотите! - добавил молодой человек, поднимая голову. - Никто не может сказать, что один из де Франки поручился словом за своего брата, а брат не выполнил взятого обязательства.
- И вы должны все уладить?
- Боюсь, что так.
- И сегодня вечером мы увидим главу одной из двух группировок?
- Совершенно верно. Прошлой ночью я встречался с противоположной стороной.
- Кому мы нанесем визит - Орланди или Колона?
- Орланди.
- А встреча назначена далеко отсюда?
- В руинах замка Винчентелло д’Истриа.
- Да, действительно… мне говорили, что эти руины находятся где-то в округе.
- Почти в одном льё отсюда.
- Таким образом, мы там будем через сорок пять минут.
- Если не раньше.
- Люсьен, - сказала г-жа де Франки, - обрати внимание, что ты говоришь только за себя. Тебе, родившемуся в горах, действительно потребуется минут сорок пять, не больше, но наш гость не сможет пройти той дорогой, которой ты рассчитываешь идти.
- Действительно, нам потребуется, по крайней мере, часа полтора.
- В таком случае, не следует терять время, - сказала г-жа де Франки, бросив взгляд на часы.
- Матушка, - проговорил Люсьен, - вы позволите нам покинуть вас?
Она протянула ему руку; молодой человек поцеловал ее с тем же уважением, что он выказал, когда мы пришли ужинать.
- Однако, - обратился ко мне Люсьен, - если вы предпочитаете спокойно закончить ваш ужин, подняться в свою комнату и согреть ноги, выкуривая сигару…
- Нет, нет! - закричал я. - К черту! Вы мне обещали бандита, так давайте!
- Хорошо. Возьмем ружья - и в дорогу!
Я вежливо распрощался с г-жой де Франки, и мы удалились в сопровождении Гриффо, освещавшего нам дорогу.
Наши приготовления не заняли много времени.
Я подвязался дорожным поясом, приготовленным перед отъездом из Парижа; на нем висел охотничий нож. В поясе были уложены с одной стороны порох, а с другой - пули.
Люсьен появился с патронташем, с ментоновской двустволкой и в остроконечной шляпе - шедевре вышивки (дело рук какой-нибудь Пенелопы из Соллакаро).
- Мне идти с вашим сиятельством? - спросил Гриффо.
- Нет, не нужно, - ответил Люсьен, - только спусти Диаманта: вполне возможно, что он поднимет несколько фазанов, а при такой яркой луне их можно подстрелить как днем.
Минуту спустя вокруг нас прыгала, взвизгивая от радости, крупная испанская ищейка.
Мы отошли шагов на десять от дома.
- Кстати, - сказал Люсьен, обернувшись к Гриффо, - предупреди в селении, что если они услышат выстрелы в горах, то пусть знают, что это стреляли мы.
- Будьте спокойны, ваше сиятельство.
- Без этого предупреждения, - пояснил Люсьен, - могут подумать, что ссоры возобновились, и вполне возможно, мы услышим, как наши выстрелы эхом отзовутся на улицах Соллакаро.
Мы сделали еще несколько шагов, затем повернули направо, в проулок, который вел прямо в горы.
VI
Хотя было самое начало марта, погода стояла прекрасная, можно даже сказать, что было жарко, если бы не освежающий чудесный бриз, доносивший до нас терпкий запах моря.
Из-за горы Канья взошла луна, чистая и сияющая. Я бы мог сказать, что она проливала потоки света на весь западный склон, делящий Корсику на две части и в какой-то степени образующий из одного острова две разные страны, все время если и не воюющие друг с другом, то, по меньшей мере, друг друга ненавидящие.
По мере того как мы взбирались все выше, а ущелья, где протекала Тараво, погружались в ночную тьму, в которой тщетно было бы пытаться что-либо разглядеть, перед нами открывалось раскинувшееся до горизонта Средиземное море, спокойное и похожее на огромное зеркало из полированной стали.
Некоторые звуки, свойственные ночи (обычно они либо тонут днем в других шумах, либо по-настоящему оживают лишь с наступлением темноты), теперь были отчетливо слышны. Они производили сильное впечатление - конечно, не на Люсьена, привычного к ним, а на меня, слышавшего их впервые, - вызывая во мне восторженное изумление и неутихающее возбуждение, порожденные безудержным любопытством ко всему, что я видел.
Добравшись до небольшой развилки, где дорога делилась на две: одна, по всей вероятности, огибала гору, а другая превращалась в едва заметную тропинку, которая почти отвесно шла вверх, - Люсьен остановился.
- У вас ноги привычны к горам? - спросил он.
- Ноги да, но не глаза.
- Значит ли это, что у вас бывают головокружения?
- Да, меня неудержимо тянет в бездну.
- В таком случае мы можем пойти по этой тропинке - там не будет пропастей, но нужно сказать, что это весьма нелегкий путь.
- О, трудная дорога меня не пугает.
- Тогда пойдем по тропинке, это сэкономит нам три четверти часа.
- Ну что же, пойдем по тропинке.
Люсьен пошел вперед через небольшую рощу каменного дуба, за ним последовал и я.
Диамант бежал в пятидесяти или шестидесяти шагах от нас, мелькая среди деревьев то справа, то слева и время от времени возвращаясь на тропинку, радостно помахивая хвостом, как бы объявляя нам, что мы можем без опаски, доверясь его инстинкту, спокойно продолжать наш путь.
Подобно лошадям наших полуаристократов (тех, кто днем биржевые маклеры, а вечером - светские львы), выполняющим двойную нагрузку - их используют и для верховой езды и запрягают в кабриолет, - Диамант был научен охотиться и за двуногими и за четырехногими, и за бандитами и за кабанами.
Чтобы не показаться совсем уж невежей относительно корсиканских обычаев, я поделился своими наблюдениями с Люсьеном.
- Вы ошибаетесь, - возразил он, - Диамант действительно охотится и за человеком и за зверем, но тот человек, за кем он охотится, совсем не бандит, это триединая порода - жандарм, вольтижёр и доброволец.
- Как, - спросил я, - неужели Диамант - собака бандита?
- Совершенно верно. Диамант принадлежал одному из Орланди, которому я иногда посылал хлеб, порох, пули и многое другое, в чем нуждаются скрывающиеся от властей бандиты. Этот человек был убит одним из Колона, а я на следующий день получил его собаку; она и раньше прибегала ко мне, поэтому мы так легко сдружились.
- Но мне кажется, сказал я, - что из окна своей комнаты или, точнее, из комнаты вашего брата я заметил другую собаку, не Диаманта?
- Да, это Бруско. Он такой же замечательный, как и Диамант. Только он мне достался от одного из Колона, убитого кем-то из Орланди. Поэтому, когда я иду навестить семейство Колона, я беру Бруско, а когда, напротив, у меня есть дело к Орланди, я выбираю Диаманта. Если же их выпустить, не дай Бог, одновременно, они загрызут друг друга. Дело в том, - продолжал Люсьен, горько улыбаясь, - что люди вполне могут помириться, прекратить вражду, даже причаститься одной облаткой, но их собаки никогда не будут есть из одной миски.
- Отлично, - ответил я, в свою очередь улыбаясь, - вот две истинно корсиканские собаки. Но мне кажется, что Диамант, как и подобает скромным натурам, скрылся от нашей похвалы: на протяжении всего разговора о нем мы его не видели.
- О, это не должно вас беспокоить, - сказал Люсьен, - я знаю, где он.
- И где он, если не секрет?
- Он около Муккио.
Я уже отважился на следующий вопрос, рискуя утомить своего собеседника, когда услышал какие-то завывания, такие печальные, такие жалобные и такие продолжительные, что я вздрогнул и остановился, схватив молодого человека за руку.
- Что это? - спросил я его.
- Ничего. Это плачет Диамант.
- А кого он оплакивает?
- Своего хозяина… Разве вы не понимаете, что собаки не люди и они не могут забыть тех, кто их любил?
- А, понятно, - сказал я.
Послышалось очередное завывание Диаманта, еще более продолжительное, более печальное и более жалобное, чем первое.
- Да, - продолжал я, - его хозяина убили, вы мне говорили об этом, и мы приближаемся к месту, где он был убит.
- Совершенно верно, Диамант нас покинул, чтобы пойти туда, к Муккио.
- Муккио - это что, могила?