Он застал меня за рассматриванием двух карабинов, висящих один напротив другого; на рукоятке каждого была выгравирована дата: "21 сентября 1819 года, одиннадцать утра".
- А эти карабины, - спросил я, - тоже имеют историческую ценность?
- Да, - ответил он, - по крайней мере, для нас. Один из них принадлежал моему отцу.
Он остановился.
- А другой? - спросил я.
- Другой, - улыбнулся он, - другой принадлежал моей матери. Но давайте спускаться, вы же знаете, что нас ждут.
И, пройдя вперед, чтобы указывать дорогу, он сделал мне знак следовать за ним.
V
Признаюсь, я спускался, заинтригованный последней фразой Люсьена: "Другой принадлежал моей матери".
Это заставило меня посмотреть на г-жу де Франки внимательнее, чем я это сделал при первой встрече.
Сын, войдя в столовую, почтительно поцеловал ей руку, и она приняла этот знак уважения с достоинством королевы.
- Матушка, простите, что я заставил вас ждать, - сказал он.
- Во всяком случае, это произошло по моей вине, сударыня, - вмешался я, поклонившись, - господин Люсьен показывал мне такие любопытные вещи, что из-за моих бесчисленных вопросов он был вынужден задержаться.
- Успокойтесь, - сказала она, - я только что спустилась, но, - продолжила она, обращаясь к сыну, - я торопилась тебя увидеть, чтобы расспросить о Луи.
- Ваш сын болен? - спросил я г-жу де Франки.
- Люсьен этого опасается, - сказала она.
- Вы получили письмо от вашего брата? - спросил я.
- Нет, - ответил он, - и это-то меня беспокоит.
- Но почему вы решили, что он болеет?
- Потому что последние дни мне самому было не по себе.
- Извините за бесконечные вопросы, но это не объясняет мне…
- Вы разве не знаете, что мы близнецы?
- Да, знаю, мой проводник сказал мне об этом.
- А вам неизвестно, что, когда мы родились, у нас были сросшиеся ребра?
- Нет, я этого не знал.
- Так вот, потребовался удар скальпеля, чтобы нас разделить, вследствие этого, даже находясь вдали друг от друга, как сейчас, мы ощущаем, что у нас одна плоть, будь то в физическом или духовном смысле. Один из нас невольно чувствует то, что испытывает другой. А в эти дни без какой-либо причины я печален, мрачен и угрюм. Я ощущаю ужасную тоску: очевидно, мой брат переживает глубокое горе.
Я с удивлением рассматривал молодого человека, который говорил нечто странное и, казалось, не сомневался в достоверности этого. Впрочем, его мать, по-видимому, испытывала те же чувства.
Госпожа де Франки печально улыбнулась и сказала:
- Те, кого нет с нами, - в руках Господних. Главное - ты уверен, что он жив.
- Если бы он был мертв, - спокойно произнес Люсьен, - я бы это знал.
- И ты бы, конечно, сказал мне об этом, мой мальчик?
- Да, сразу же, я вам это обещаю, матушка.
- Хорошо… Извините, сударь, - продолжала она, поворачиваясь ко мне, - что я не смогла сдержать перед вами свои материнские переживания, ведь дело не только в том, что Луи и Люсьен мои сыновья, они последние в нашем роду… Присаживайтесь справа от меня… Люсьен, а ты садись вон там.
И она указала молодому человеку на свободное место слева.
Мы устроились за длинным столом; на его противоположном конце было накрыто еще на шесть персон. Это было предназначено для тех, кого называют на Корсике "семьей", то есть для тех лиц, что в больших домах по положению находятся между хозяевами и слугами.
Трапеза была обильной и сытной.
Но, признаюсь, просто умирая от голода, я, однако, погрузился в свои мысли и довольствовался лишь тем, что насыщался, не в силах смаковать и получать наслаждение от гастрономических изысков.
И действительно, мне показалось, что, попав в этот дом, я очутился в таинственном мире, напоминающем сказку.
Кто она, эта женщина, у которой, как у солдата, было свое оружие?
Кто он, этот человек, который испытывает те же страдания, что и его брат, находящийся за триста льё от него?
Кто эта мать, которая заставляет своего сына поклясться, что он обязательно тут же скажет ей, если узнает о смерти ее второго сына?
Все это, должен сознаться, давало мне немало пищи для размышлений.
Между тем я заметил, что мое молчание затянулось и стало уже неприличным; я поднял голову и тряхнул ею, как бы отбрасывая все свои мысли.
Мать и сын тотчас же обернулись, думая, что я хочу присоединиться к разговору.
- Значит, вы решились приехать на Корсику? - произнес Люсьен так, как будто возобновил прерванный разговор.
- Да. Видите ли, у меня уже давно было это намерение, и вот теперь, наконец, я его осуществил.
- По-моему, вы правильно сделали: пока еще не слишком поздно, потому что через несколько лет при теперешнем планомерном вторжении французских вкусов и нравов те, кто приедет сюда, чтобы увидеть Корсику, больше ее здесь не найдут.
- Во всяком случае, если древний национальный дух отступит перед цивилизацией и укроется в каких-то уголках острова, то это будет, конечно, в провинции Сартен и долине Тараво.
- Вы так думаете? - спросил молодой человек, улыбаясь.
- Но мне кажется, что все окружающее меня здесь и увиденное мною - это прекрасная и достойная картина старых корсиканских обычаев.
- Да, но, тем не менее, в этом самом доме с зубцами и машикулями, где мы с матерью храним четырехсотлетние традиции семьи, французский дух отыскал моего брата, отнял его у нас и отправил в Париж, откуда он к нам вернется адвокатом. Он будет жить в Аяччо, вместо того чтобы оставаться в доме своих предков; он будет защищать кого-то в суде; если у него хватит таланта, он, возможно, будет именоваться королевским прокурором; тогда он будет преследовать несчастных, прикончивших кого-нибудь, как говорят у нас, и перестанет отличать тех, кто вершит правосудие, от простых убийц, как это вы сами недавно сделали; будет требовать от имени закона головы тех, кто, должно быть, совершил то, что их отцы сочли бы за бесчестье не сделать; он подменит Божий суд людским и однажды, приготовив чью-нибудь голову для палача, поверит, что служил стране и принес свой камень для храма цивилизации… как говорит наш префект… О Боже мой, Боже мой!
И молодой человек поднял глаза к небу, как, должно быть, некогда это сделал Ганнибал после битвы у Замы.
- Но, - возразил я ему, - вы же видите, что Господь хотел все уравновесить и поэтому, сделав вашего брата последователем новых принципов, вас сотворил приверженцем старых обычаев.
- Но кто меня убедит, что мой брат не последует примеру своего дяди, вместо того чтобы последовать моему примеру? Да и окажусь ли я сам достойным рода де Франки?
- Вы? - удивленно воскликнул я.
- Да, Боже мой, я. Хотите, я вам скажу, что́ вы приехали искать в провинции Сартен?
- Говорите.
- Вы приехали сюда охваченный любопытством светского человека, художника или поэта, ведь я не знаю, кто вы, и не спрашиваю вас об этом: вы сами нам это скажете, покидая нас, если захотите, или сохраните молчание; вы наш гость и абсолютно свободны… Итак, вы приехали в надежде увидеть какую-нибудь деревню, охваченную вендеттой, познакомиться с каким-нибудь колоритным бандитом, наподобие описанного господином Мериме в "Коломбе".
- Но мне кажется, я здесь не так уж не вовремя, - ответил я. - Или я плохо рассмотрел, или ваш дом - единственный в селении, который не укреплен.
- Это доказывает, что я тоже начал отступать от традиций; мой отец, дед, мои самые древние предки приняли бы участие в одной из враждующих группировок в нашем селении: вот уже десять лет они борются между собой. И знаете, какую роль я отвел себе здесь, среди ружейных выстрелов, ударов стилетов и кинжалов? Я третейский судья. Вы приехали в провинцию Сартен, чтобы увидеть бандитов, не так ли? Вот и хорошо, пойдемте со мной сегодня вечером, я вам покажу одного из них.
- Как! Вы позволите мне сопровождать вас?
- О Боже, если это вас позабавит, все будет зависеть только от вас.
- Отлично! Я с большим удовольствием соглашаюсь.
- Наш гость очень устал, - сказала г-жа де Франки, бросив взгляд на сына; казалось, она разделяла чувство стыда, которое он испытывал, видя, как приходит в упадок Корсика.
- Нет, матушка, нет, напротив, нужно чтобы наш гость пошел со мной, и, если в каком-нибудь парижском салоне при нем заговорят об этой ужасной вендетте и об этих беспощадных корсиканских бандитах, которыми все еще пугают маленьких детей в Бастии и Аяччо, он, по крайней мере, сможет пожать плечами и сказать, что же это такое на самом деле.
- А по какой причине началась эта грандиозная ссора, которая, насколько я могу судить из того, что вы мне сказали, готова прекратиться?
- О! - воскликнул Люсьен. - Разве имеет значение причина, вызвавшая ссору. Важно то, к чему она приводит. Ведь если человек умирает даже из-за пустяка - от укуса пролетевшей мухи, например, - все равно он мертв.
Я видел, что Люсьен не решается сказать мне о причине этой ужасной войны, что вот уже десять лет опустошает селение Соллакаро.
Но чем дольше он молчал, тем настойчивее становился я, продолжая допытываться:
- Однако у этой распри была какая-то причина. Это тайна?
- Боже мой, нет. Все это началось между семьями Орланди и Колона.
- Почему?
- Потому что однажды курица сбежала с птичьего двора Орланди и перелетела во двор Колона.
Орланди потребовали свою курицу, Колона настаивали, что это была их курица.
Орланди угрожали Колона, что отведут их к мировому судье и заставят присягнуть там.