Всего за 169 руб. Купить полную версию
Однако члены Конференции, зная его хорошо еще по предшествующим деяниям и баталиям, как-то в сем позволили себе засомневаться и предложили фельдмаршалу назначить командиром корпуса уже известного своими предшествующими викториями не только в Европе, но и в далеком Петербурге, генерал-поручика Румянцева. Бутурлин по мере возможности пооттягивал это назначение, но наконец оно все же стало свершившимся фактом.
Отныне брать Кольберг надлежало Петру Румянцеву…
Главнокомандующий составил своему подчиненному подробную инструкцию, как вершить сие, которую и проборматывал сейчас Румянцев тихонько, поглядывая в текст, лежащий перед ним, и выражая вслух и про себя свое отношение к фельдмаршалу, отношение, честно говоря, совсем не смахивающее на почтение:
– …Так, значит надлежит мне по установлению связи с флотом к самому Кольбергу идти, столь паче, что когда флот приблизится, надо мне с моим корпусом там быть и гаванью завладеть, дабы перевоз с флота людей и артиллерии не столь труден был. Тьфу, Анибал еще один уродился – мало нам карфагенского, так теперь еще и гиперборейский свои стратигемы разрабатывает! Флот мне, понимаешь, только везет треть живой силы и всю осадную артиллерию, а я ему уже должен гаванью, то есть – попросту говоря – самим Кольбергом завладеть! Зачем мне тогда этот флот? Стратег! Полка бы не дал! Какого полка – сотню калмыцкую и то много! Ну, да бог с ним – пусть тешится бумажками своими. Посмотрим лучше, что я тут сам нацарапал предварительно…
Командир корпуса достал из сумки пачку бумаг – свою инструкцию корпусу, свой устав, который он сочинял с зимы, как только ему стало известно, что крепость на этот раз решено брать во что бы то ни стало, и брать, по всей видимости, предстоит ему. Теперь на дворе уже май, и лишь сейчас, смирившийся с подобной конфузной для его военных талантов несправедливостью, Бутурлин официально проинформировал его о сем назначении. Но, говорят, нет худа без добра: у Румянцева было время подумать, о чем наглядно свидетельствовало своим солидным видом его "Учреждение" – тот своего рода устав отныне его корпуса, который он надеялся – и будет! – применять в период осады.
– Ага, вот: единые правила несения строевой и караульной служб; так, порядок марша… лагерного расположения полков. Вот и план захвата – карты, смею надеяться, недаром изучались. Что же касается высокоумных планов господина фельдмаршала, то пусть он меня простит, но надлежит на них, по моему скромному разумению, незначительнейшего Петрушки Александрова сына Румянцева, наплевать и забыть!
Фельдмаршал ответил подобной же любезностью: все рапорты Румянцева о своевременной передаче под его начало определенных под Кольберг войск ни к чему не привели, и его буквально выпихнули в Померанию с половинным составом и заверением, что остальное будет направлено в его распоряжение при первой же возможности.
Сия возможность предоставилась, по мнению главнокомандующего, лишь через три месяца; до этого же осаждаемые превосходили русский корпус в полтора раза, не говоря уже об артиллерии, которой до подхода августовского морского десанта Румянцев почти вовсе и не имел.
Еще на марше командир корпуса наладил сторожевую службу, создал сеть магазинов, заложив в них достаточные запасы продовольствия и снаряжения, то есть всячески укреплял свой тыл, не желая в дальнейшем неприятных сюрпризов в самый неподходящий момент и памятуя, что где тонко, там и рвется. Он же плел свою сеть везде крепко, твердо надеясь, что она нигде не прорвется и уж кто в нее попадет – не вырвется.
В августе, сосредоточив в своем укрепленном лагере Альт-Бельц наконец-то все предусмотренные ему по штату войска, он прежде всего занялся их всеобщим обучением и упорядочением имеющихся сил, поскольку еще сразу же по принятии командования над корпусом понял, что без этого ему ничего не добиться – настолько была плоха подготовка солдат.
Для начала он разбил свой корпус на бригады, в составе двух полков пехоты и батальона отборной пехоты – гренадер, создав его из отдельных гренадерских рот, бывших при каждом полку; сформировал особые легкие батальоны из охотников для действий в лесах и для поддержки операций легкой конницы – прообраз будущих знаменитых егерей, красы и гордости русской армии на долгие годы и десятилетия.
Дабы не отвлекать основную массу солдат от наиважнейшего, по его мнению, дела – военной учебы – Румянцев создает "штабной батальон" и "штабной эскадрон" для несения нарядов; организует бесперебойное снабжение, бывшее до этого всегда в Семилетней войне ахиллесовой пятой русской армии.
После чего с чистой душой призвал к себе старого своего друга еще по кадетскому корпусу, а ныне находящегося в его корпусе и подчинении генерал-майора Еропкина.
– Садитесь, Петр Дмитриевич.
– Благодарю, ваше высокопревосходительство.
– Вы забыли мое имя, господин генерал-майор?
– Нет, Петр Александрович, просто…
– Вот и прекрасно. Мы с вами не на параде и не на плацу, Петр Дмитриевич. Коли не связывало бы нас такое отношение: начальник – подчиненный, почел бы за долг и честь быть с вами на "ты", сейчас же считаю сие излишним, ибо подчиненный – разумеется, я говорю в данный момент не о вас – повторяю: подчиненный, панибратствующий с начальником, может в самый неподходящий миг заняться выяснением отношений или тешением самолюбия, и дело останется невыполненным. А ваше мнение по сему предмету?
– Совершенно согласен с вами, Петр Александрович.
– Благодарю. Всегда приятно обнаружить в подчиненном не льстеца или супротивника, а единомышленника. Что до официальщины, то мне она, тезка, не нужна. Да и знаем мы друг друга достаточно долго, дабы обойтись без нее. Так что с сим вопросом покончим отныне и навсегда и перейдем к делам настоящим.
– Слушаю вас.
– Так вот, Петр Дмитриевич, вызвал я вас по сугубо важному и серьезному вопросу. Как человек умный – это не лесть, а просто констатация факта, к сожалению, я не могу распространить сего на всех своих подчиненных, – вы, думаю, поняли, что части вверенного моему командованию корпуса я переорганизовывал не из одного лишь суетного желания прикрыть одну заплату на кафтане, обнажив при сем другую. Смею надеяться, вы поняли, что делалось сие с целью получить единые, не слишком громоздкие отряды войск наших, кои легко обучить необходимому для военного дела. Теперь они сформированы, отныне их надлежит обучать. И обучение оное я намерен возложить на вас, Петр Дмитриевич!
– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство. Почту за честь, только…
– Пусть вас не смущает некоторая несвоевременность сего.
Она кажущаяся. Наоборот, своевременнее данного ничего быть не может.
– Петр Александрович, меня смущает не это. Насущность вашего решения я отлично понимаю. Стоит только посмотреть на наше войско, как всякое сомнение отпадает. Меня тревожат сроки. Уже август. Хватит ли у нас времени до зимы и обучить наших солдат, и с ними, обученными, взять Кольберг?
– Ничего, Петр Дмитриевич, на войне люди учатся быстрее.
Когда солдат воочию видит, что от того, насколько он сегодня все правильно запомнил и сумел повторить завтра, будет зависеть его жизнь, – он все постигает с лету. И насчет зимы не беспокойтесь – Кольберг будет взят! А будет ли он под снегом или еще нет – не суть важно!
– Как не суть важно? Кто же воюет зимой?
– Мы будем воевать. Разбаловались – в стародавние века, когда ставкой на кону была держава, сие не служило препятствием. Как вы помните, Невский любил воевать именно зимой – мечи звонче на морозе. Так и мы будем воевать и зимой, и летом. Наши победы не должны зависеть от того, выглянуло ли солнышко из-за тучек, или оно скрылось за оными. При достаточной организации всех служб армии погода не так уж и страшна. Она прежде всего пугает военачальников-разгильдяев, которые привыкли, что их войско спит под кустом и жует что из земли или у селянина с грядки вытащит. Война – это дисциплина, предвидение и организация. Как вы понимаете, Петр Дмитриевич, сии субстанции касаемы командиров. И это не говоря уже о многих других. Без сие же командир может быть смелым, удачливым, любимым армией и прочим, но он не будет хорошим воинским начальником. И в конце концов его подчиненные своей кровью расплатятся за этот маленький недостаток своего начальника. Думающая голова и пылкая душа – вот что делает полководца по должности подлинным водителем войск. Впрочем, мы отвлеклись. Я надеюсь, вы отринули все ваши сомнения. И я уверен также, что вы сделаете все насущное и необходимое, дабы мы здесь под Кольбергом имели настоящих солдат!
Обучение, тут же и начавшееся, шло скоро и успешно, если не считать досадных отвлечений, которые создавали пруссаки, не ведавшие об сем ответственном деле, проистекавшем в русском лагере.
Первым сорвать процесс образования попытался фон Вернер.
Фридрих, справедливо решивший, что коли за осаду взялся Румянцев, то не грех будет и усилить свои войска в районе Кольберга, послал сего кавалерийского генерала, укрепленного артиллерией, к крепости.
Гусары Вернера ударили по деревне Фархмине – по расположенному там казачьему полку, прикрывавшему направление на Кеслин. Разведка заблаговременно донесла о движении пруссаков, и командир полка имел время прикинуть что нужно и наметить диспозицию, которую он и изложил командирам своих сотен кратко и энергично:
– Пруссак – дурак. Он думает, что мы его в деревне этой чертовой ждать будем. Вот, мол, мы – бери нас, круши во славу своего Фридриха. Дулю им! Хлопцы! Оставим им тут – чтоб не огорчались – душ тридцать, а сами – по сторонам, ну, а когда они пройдут – тут уж не зевай!