Всего за 169 руб. Купить полную версию
Последним шансом Фридриха стали драгуны принца Вюртембергского и гусары генерала Путткаммера. Подстегиваемые своим королем, впадавшим в истерику ярости от поражения, все более явно вырисовывавшегося перед ним, и не просто поражения, а гибели армии, а значит, и его страны и его великих планов, прусская кавалерия отчаянно рвалась к Гросс-Шпицбергу. Ей удалось невероятное – она сумела пройти огненную завесу русской артиллерии, растерзать линии стрелков Шпица и прорваться на вершину холма. И это было все, чего они достигли. Русская и австрийская пехота в молниеносном бою штыками смирила их наступательный порыв, опрокинула кавалерию, а артиллеристы Гросс-Шпицберга довершили начатое, открыв по отступающим шквальный огонь. Был убит и доблестный Путткаммер.
После этого пруссаки уже не пытались атаковать. Вскоре пехота генерал-поручика Панина загнала пехоту Фридриха на Мюльберг, где многие нашли свой конец, поражаемые артиллерийскими залпами Гросс-Шпицберга. Начавшееся отступление прусской пехоты – конница у Фридриха уже не могла сейчас иметь значения – превратилось в повальное бегство, когда Панин начал новую атаку, и с юга ему на помощь пришла кавалерия.
Армия прусского короля не существовала более. Потери до 17 тысяч, масса дезертиров – у Фридриха в строю осталось не более трех тысяч солдат.
Преследовали отступающую и разбегающуюся толпу пруссаков, недавно еще бывших армией, Лоудон и генерал русской службы Тотлебен. Преследовали весьма недолго – лишь до темноты, что и объясняет сохранение Фридрихом хотя бы этих трех тысяч.
Король – хороший стратег – ясно представлял, что может последовать за этим поражением: гибель всего была неизбежна. Он писал брату: "Я не переживу этого. Последствия битвы хуже ее самой. У меня нет больше сил… Я убежден, что все погибло… Я не переживу гибели родины. Прощай навсегда…" Сразу же после сражения, когда союзная конница ушла вдогон отступающим, Румянцев объезжал позицию на Гросс-Шпицберге, дабы отдать своим павшим боевым товарищам последний долг. Огибая небольшую проплешину, на которой, судя по количеству неподвижных тел в русских и чужеземных мундирах разыгралась особенно жаркая рукопашная, генерал наткнулся на сидящего тут же на чьем-то ранце офицера с окровавленной повязкой на лбу, который, несмотря на это, ловко и довольно бодро бинтовал себе левую руку. Его шпага, покрытая засохшей уже кровью, по самый эфес была воткнута в землю. Тут же рядом валялись в кобурах и пистолеты. Румянцеву раненый показался кем-то знакомым. Приглядевшись, он обрадованно воскликнул:
– Ба! Поручик Попов!
Офицер вскинул глаза, вопросительно посмотрел на кричащего и, узнав Румянцева, поспешно вскочил:
– Так точно, ваше превосходительство! Капитан Попов к вашим услугам!
– О, поздравляю с капитаном. Ранены, Дмитрий Николаевич?
– Есть немного, Петр Александрович. Саблей да штыком зацепило.
– Серьезно зацепило-то?
– Пустяки, ваше превосходительство! Чтоб на солдате, да не зажило!
– Ну и хорошо. Хочу поблагодарить вас, капитан. Вас и солдат ваших. Славно, вижу, здесь вы сражались. Теперь уж у Фридриха хребет окончательно сломан.
– Пора уж и сломать, господин генерал-поручик. Коий год воюем. Пора уж дело доделать и по домам.
– Скучаете по дому?
– По России, Петр Александрович. Дома-то ведь у меня и нет. Всю жизнь с отцом по гарнизонам да домам государственным жил. А умер он, и никого у меня не осталось. А по родине скучаю.
– Скоро, я думаю, двинем по домам.
– Ох, ваше превосходительство, хорошо бы. Да вот сомнение меня берет.
– Это в чем же, Дмитрий Николаевич, ваше сомнение?
– А в том, что коли хотели бы мы быстрее окончить кампании эти, то я бы сейчас не сидел здесь, перевязками своими занимаясь, а гнал бы прусса к Берлину! А то ведь опять дадим ему оправиться. Он же у себя дома. Что ему стоит войско заново набрать!
– Так ведь преследуют Фридриха, господин капитан. Или не знаете вы, сидя здесь и своими ранами занимаясь, что союзные части гонят неприятеля?
– Да видел я все. Отсюда сверху хорошо все видать. Только ведь кавалерия вдогон-то пошла. А ведь вы знаете, ваше превосходительство, что пока пехота своим сапогом куда не ступила, та земля еще не отвоевана.
– Прав ты, Дмитрий Николаевич, во всем прав. Союзнички это все. Даун с Лаудоном. Хоть кол на голове теши – не хотят ну никак вперед идти. Как привязанные. Хотят нашей кровью земли себе откупить у Фридриха. А Петр Семенович вот этого-то и не хочет. Оттого и медлим. Но все равно я уверен – конец Фридриха не за горами.
– Вашими бы устами, ваше превосходительство. Поживем – увидим.
– Вот именно, капитан. Поживем. Как там говорят в Европах: короткий язык способствует длинной жизни? Не по чину рассуждаешь. С другими остерегись, а то неровен час…
– Не вчера с елки упали, Петр Александрович! С кем же, как не с вами, и поговорить-то? Армия все знает. Солдату ничего не говорят, да он до всего смекалкою доходит. Да и я тоже с генерал-поручиком графом Румянцевым не сейчас познакомился. Не с Фермором же мне разговоры говорить. Он, известное дело, как и Апраксин – царствие ему небесное – все на Петербург глазами косит, вот на противника смотреть и некогда!
– Капитан!
– Слушаюсь, ваше превосходительство!
– Я не слышал, вы не говорили. Твое дело не рассуждать, а исполнять.
– Так точно! Не сомневайтесь, Петр Александрович. Свой долг мы исполним. Они, – Попов показал рукой на лежавших там, где их застала смерть, русские шеренги, – выполнили его до конца. Ну, и мы постараемся не подвести. Но ведь обидно! За что гибнем-то? За государыню и Отчизну! А генералы наши во славу чего нас под пушки прусские подводят? У меня вот, – капитан рванул мундир: рваный шрам уходил от ключицы вниз, – от Цорнсдорфа мета на всю жизнь осталась! А Гросс-Егерсдорф? Доколе нам опаснее прусских генералов свои будут? Сколько можно на солдатской крови учиться? Ведь солдаты же все видят! Мне стыдно перед ними, ваше превосходительство!
– Мне тоже, капитан. Но не мы командуем армией. Не нам и решать, кто и как будет ею командовать. Наше дело – солдатское. Делать, что скажут, но делать с головой. Это все, что я могу тебе, Дмитрий Николаевич, сказать. Будем бить врага Отечества нашего, даже имея гири чугунные на обеих ногах. Надо! Если не мы – то кто?
– Понимаю, ваше превосходительство. Сурова ваша правда, да вижу, другой нам не найти. Не беспокойтесь. Русский солдат еще никогда не подводил! И не подведет. Надо – значит надо. Переможем. Многое терпели, и это вынесем!
В 1760 году заболевший генерал-фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, получивший этот высший воинский чин за Кунерсдорфскую викторию, был заменен генерал-фельдмаршалом Александром Борисовичем Бутурлиным, одним из самых первых фаворитов тогда еще принцессы Елизаветы. С тех пор минуло много лет, и теперь фельдмаршал Бутурлин ехал принимать войско своей государыни-императрицы Елизаветы Петровны.
Приблизительно в это время был осуществлен корпусом русских войск под командованием генерала Захара Чернышева набег на Берлин, который Румянцев планировал за год до этого.
Уже пятый год в Европе шла война. Никто не знал еще, что она войдет в историю под названием "Семилетней", и поэтому каждый наступающий год казался последним.
Пруссия впервые выходила в это время на европейскую, а значит, и на мировую, авансцену, демонстрируя всем свои молодые и хищные зубки, которые по первой пока еще удавалось обламывать. Но уже с трудом. Континентальные монархии, кичившиеся своей многовековой традицией имперской государственности, очень хорошо чувствовали это на себе: прусский государь Фридрих II в этой войне периодически их жестоко бил.
И сам терпел поражения от России, поначалу недооценив ее, а потом уже и будучи не в силах что-либо противопоставить ее все более возрастающей мощи.
Держался он пока лишь на постоянно углубляющихся разногласиях союзников, связанных между собой лишь деловым взаимовыгодным партнерством и не желающих в силу этого таскать для соседа каштаны из огня…
Прусская крепость Кольберг, расположившаяся на берегу Балтийского моря в Померании, была поистине для русских костью в горле, ибо находилась она всего в сотне верст от Берлина и замыкала собой путь к столице Фридриха. Ее гавань могла бы быть использована как база снабжения русской армии, что избавило бы войско императрицы Елизаветы от каждодневной необходимости ломать себе голову при проведении каждой кампании и операции: каким образом обеспечить оную провиантом, фуражом, ружейным и пушкарским припасами?
Понимал значимость крепости Фридрих, понимал и русский генералитет, крупно с Конференцией и самой императрицей.
Две осады – осенью 1758 года под руководством генерала Пальменбаха и в конце лета 1760 года под командованием адмирала Мишукова – победительных лавров русским не принесли. Теперь наступало время очередной осады, третьей.
План петербургской Конференции на 1761 год отводил взятию Кольберга особое место. Предполагалось создание специального корпуса, по сути – практически отдельной армии.
Новому главнокомандующему был сделан запрос относительно оценки им деловых качеств своих подчиненных. Фельдмаршал Бутурлин, памятуя, что, хваля собственных подчиненных, ты вероятнее всего создаешь сам себе будущих конкурентов, весьма осторожно отозвался о вверенных ему генералах, подчеркнув при этом четко и недвусмысленно, что единый дельный стратег во всей армии – это он сам.