Всего за 199.99 руб. Купить полную версию
Умерев от страшного и редкого яда в пятьдесят три года, он казался в гробу восьмидесятилетним старцем – волосы вылезли, кожа стала "шагреневой". Такой яд есть только у немногих силовых структур. А давать его мог кто-то из сотрапезников. Конечно – не из близких друзей, упомянутых в поэме. Но Юра тогда уже в третий раз был депутатом Госдумы (от "Яблока"), и круг его общения стал ещё шире, чем прежде. Хотя и раньше в его однокомнатной квартирке в Очакове встречались спартаковский фанат и милицейский полковник, знаменитый актёр и хиппи из Архангельска…
В то время, когда Щекоча (так его все называли) целенаправленно убивали, он занимался двумя страшными по масштабам украденного коррупционными делами. К обоим имели отношение госчиновники высочайшего уровня.
И Юру убили. Так что строчка "Все живы, здоровы, спасительно одиноки" сейчас уже не соответствует истине.
Что касается остальных героев поэмы, со всеми, кроме, увы, ещё одного – Александра Аронова, всё слава богу. Среди них есть и знаменитые люди: "Евгений, парадоксов друг" – поэт Евгений Рейн, "художник Боба" – испытавший на себе гнев Хрущёва, а потом (когда Никита Сергеевич был на пенсии) подружившийся с ним художник Борис Жутовский, "янтарной Балтики гроссмейстер" – вице-чемпион мира чуть ли не по всем существующим видам шашек Владимир Вигман.
Александр Аронов – прекрасный недооценённый поэт, феерический собеседник и великодушный человек, с виду похожий на белого негра. Песню на его стихи "Если у вас нет собаки…" каждый Новый год слышит вся страна, пересматривающая "Иронию судьбы", а его строчка "Остановиться, оглянуться" стала не только названием культового когда-то романа о журналистах Леонида Жуховицкого, но и бесчисленных статей… Так вот, он после одного уже перенесённого инсульта умер у телевизора, который смотрел, чтобы написать свою очередную колонку для "МК".
Остальные, к счастью, живы. И всех их автор считает братьями. Так что слово "брат", встречающееся в его поэмах, собирательное. Но иногда и очень конкретное.
Так же собирательно, а иногда очень конкретно надо воспринимать и героиню по имени Она (или Ты).
Всё действие поэмы "В том же составе" относится к семидесятым-восьмидесятым годам ХХ века. А окончательное крушение кухонной Москвы произошло позже – в девяностых, вместе с СССР… Собственно, в последний год восьмидесятых – в 1990-м, в сентябре, автор накаркал крах "Союза нерушимого", когда написал свой "Дилижанс" (см. следующую главу).
Впервые московская повесть "В том же составе" была опубликована в журнале "Знамя".
IV. Дилижанс
Хроника – 1990
Анне
– Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо!
Гоголь
Аэропорт – эротика и спорт:
важнее ожидание полёта,
чем сам полёт. И веско дремлет кто-то,
своей натренированностью горд.
А кто-то взмокший мечется от
справочной ночной, где женщина не рада
ему, – налево – вновь к
администратору – тара-ра-ра – петь серенады.
И всё же не об этом разговор -
нет, не о вознесенье предстоящем! -
но о мгновенье хрупком, преходящем,
а в нём вся жизнь – и радость, и позор,
волненье, искушенье, скука, злость…
Речь о прилёте в край полдневный, сочный -
среди тревожной, влажной южной ночи,
наглеющих почти эстрадных звёзд,
бесстыже-голых лавок и реклам
(таких московских – как не улетали!),
средь огоньков, аукающих дали
и разводящих сумрак по углам.
1
Его богатство – конь ретивый…
А. П.
Нам не везло – нас не везли.
Бензин был дорог этим летом
(уже Ирак играл Кувейтом
и мрак зиял из-под земли),
но были дёшевы рубли -
всё легче делались, трофейней.
Как хорошо, что мы нашли
микроавтобус у кофейни.
Тридцатник – и прибудем на…
ну, словом, к месту назначенья -
туда, где море и сосна,
и солнце – без ограниченья.
Залезли, сели, стали ждать…
Но что-то
наш предводитель встал опять
со скучным видом у капота…
Ну ничего – сейчас, сейчас -
ещё попутчика обрящем
и – в путь!.. А вот и он как раз:
грузин как будто бы. Курящий…
Сейчас докурит – и вперёд…
Ещё спелее звёзды стали:
так ветку неба пригибали
к земле, что чудилось: вот-вот
их кто-то всё-таки сорвёт…
Хоть все, кто мог, в далёкой дали.
Грузин курил, шофёр стоял.
Меж тем ещё приспела пара:
он – седовласый, сухопарый,
она – Совкома идеал -
блондинка, выпуклая вся,
со стойким взглядом, мягким носом…
– Ну что, поехали? – с вопросом
в пространство обратился я.
Ответа не было… Из тьмы
возникла только Марьиванна -
она! Пусть Ольга иль Татьяна
звалась, – не обознались мы:
– Тут мою девочку не ви-
де-ли-ли-Ли-ду?
– Нет! – сказали
грузин и мы с тобой. Дрожали
в её руках цветы любви…
Ушла. Щелчок. На Ереван
посадку объявили… "Боже! -
я вздрогнул, – как это похоже
звучит сегодня: на Ливан… -
на Ереван… – одно и то же!
Не дай-то бог: Сургут – Бейрут…"
Грузин усы разгладил тут:
– Откуда к нам? – кивнул соседям
(Так всё-таки когда поедем?..),
услышал "Клайпеда", спросил
о положенье дел и сил
в Литве. (А может, ждём кого-то?..)
– Нет ископаемых, – зевоту
сдержал мужчина. (…Но – кого?)
– Ландсбергис как?
– Да ну его…
– У нас получше: чай, марганец…
(Ну что он ждёт ещё, поганец!..)
– Марганец – это хорошо, -
вступила женщина весомо.
И муж затих – как будто дома…
(И что он хочет-то? Ещё?
И так слупил!..)
– …и нефть, и мех…
Когда от всех освободится, -
исторгла крашеная жрица, -
России будет лучше всех.
Нет, не литовцы, понял я
(мы целый час уже стояли),
хотя и русские едва ли -
те б возроптали?..
– Ты свинья! -
сказала ты. – Давно машину
поймал бы, если-б-был-мужчина. -
И посмотрела на меня.
О, этот русский женский взгляд! -
строптивость и сентиментальность,
не воплощённые в реальность,
в нём адским пламенем горят…
И я вскочил…
– МОЮЛИДОЧ…
не видели? – из тьмы кромешной
лик Марьиванны безутешный
всплыл и опять метнулся прочь…
Такси, как в стойлах рысаки,
скучали и хотели ехать -
как жалко, что для их успеха
нужны другие седоки…
– Ворьеё – ворчали мужики, -
кооператорэкетиры!..
Но знал водила: из Москвы
другие будут "командиры" -
богатыри! – не вы…
2
…дядя, ведь не даром…
М. Л.
Уже никто не прилетал
в аэропорт курорта Сочи.
И вдруг – скрежещущий металл
и сонный голосок: (с отточья)
"…чка Лидочка… Владивосток…
замужняя… с образованьем…
тебя ждёт мамочка…" Щелчок.
Все выслушали с пониманьем.
Грузин курил, шофёр стоял -
мы два часа уже стояли.
А где-то моря пенный вал!..
Тут я, не выдержав, сказал:
– Пойдём!.. Там продают хинкали…
…Так в темноту вперяли взгляд
из чёрной "Волги" трансцендентной
гэбэшники – лет шесть назад, -
ловя последних пациентов.
Смурные муровцы вот так
ждут появления убийцы
на месте преступленья. Мрак.
Но от закона не укрыться.
Так ждали мы кого-нибудь,
кто б согласился ехать с нами…
Уж Марьивановна с цветами
к нам притулилась отдохнуть.
Но, коль судьбу сравнить с весами,
склонила чашу лишь чуть-чуть…
Опять заговорил грузин -
про нефть, про цены на бензин,
делёжку прибыли с завгаром:
– Зачем ему пахать задаром?
Пускай стоит! -
…Над головой,
над крышей "рафика" – неужто
цикады?!
– Подводить не нужно -
хороший парень, молодой, -
муж успокаивал блондинку.
– Мне с ним не спать. -
…Сверлили тьму
цикады…
– …переходим к рынку…
– А жаль!
– О чём ты? Не пойму…
Хороший парень… (Вновь цикады!)
– Так, может, доллары дадим? -
съязвила ты.
– Вот так не надо, -
блондинка, зло ("Не спать мне с ним!").
Тут я не вынес:
– Палестина
куда милей Кувейта вам,
а чем, простите?
Не простила,
влепила:
– Наши храмы там.
…Чего б хотелось? Жить сперва
своей конечной жизнью частной,
к всеобщему не столь причастной,
как в наших весях века два
подряд, – и без поводырей,
идей, затей, знакомых – общих
(вагонов, мест)… Хотелось, в общем,
на пляж пустынный поскорей!
Но вновь: гармонии хотим -
рок барабанит нам другое.
…Грузин курил. Шофёр ходил.
Потом – стоял. И на него я
смотрел, как Кашпировский на
больной народ с телеэкрана.
Но под гипнозом, как ни странно,