Леонид Советников - Как весть о том... стр 8.

Над Лысой горою – сияющий день,
И надо улыбкой плеснуть напоследок.
Ещё мне меж рёбер копьё не продел
Язычник, как Рему Ромул, – его предок.

Рассеянны мысли, что звёзды в окне.
Я воду мог настом держащим представить,
В горячей пустыни бедовом огне
К холодной змее не испытывал зависть.

И чем бы любовь мою не нарекли:
Отъявленным сном, захолустным кочевьем -
Её завещаю собратьям земли,
Восторга и страха единым качелям!

2

О Вифлеем, по горло мир в крови
И нет звезды, с какой свершились роды.
История божественной любви -
Ничто без человеческой свободы.

Век на исходе, время терпит крах -
Нет будущего, прошлого тем паче.
Огогиимагогикарабах!
Свобода без любви и зло во плаче.

Не бездна рвётся – Провиденья нить,
Фагота грубость к нежности кларнета.
Как будто с кровью кровь соединить
Ты вышел на заре из Назарета!

3

Явление врасплох, что – истину узнать?
Иконы лгут, как зеркала кривые:
Ни рубищ не сыскать, ни вретищ – будто знак,
Что саддукеи днесь не гнули выи.

Об имени истца не сведать никому.
Признала бы трава, целуя ноги,
Иль лодка рыбаря, осевши на корму,
Хотя войти в неё случалось многим.

Бессмысленной толпе не выпадет черёд,
Тем более – избраннику-народу.
Которое плечо голубка предпочтёт,
Когда огнём стихов заменят воду?

Поёт мне ветер

О люди. Большей частью, бестолковы
И мечутся, не зная как им быть, иль
Привычно лгут. О, человеки, кто вы?
Ужель взаправду создал вас любитель.

Не тщусь за вами. В бабки не играю.
Поёт мне ветер, родственник самума,
Что есть трава, есть камни и по краю
Есть тишина – губительница шума.

И что как человек я умираю,
А как поэт… давно не человек.

Раскрытая страница

Душный век, бездушный – следом.
В келье мне мирской не спится.
Между вымыслом и бредом -
Ждёт раскрытая страница.

Тень блуждает по долинам,
Рой светильников над нею
И средь них, в подире длинном,
Ходит, чьих волос бледнее
Снег в горах, а взора пламень
Ярче солнц страды палящей!
И из уст о горный камень
Высекает слог разящий.

Так внимай, белее снега,
Даже если пал в пустыне.
– Я и Альфа, и Омега,
Мёртвым был и жив доныне!

Антитеза

Печальная дорога в Вифлеем.
Последнее пристанище Рахили -
Руины Рамы. Камни в блёстках пыли
И беженцы в плену земных проблем.

Гудит земля, пылает солнца глаз.
Идут волы, жена о детях плачет.
Всё те же мы и новый день не начат, -
Воскресший мальчик, что тебе до нас?
………………………………………

Успение. И надобно успеть
Тянуть улов и рассуждать непраздно,
Покуда веры не скудеет сеть,
Раскинутая куполообразно.

И вновь латают сети рыбаки
У моря ль Галилейского, иного ль, -
Но как же изумленья велики,
Когда даётся не на смерть и вдоволь!

"А только и надобно – взять и окститься…"

А только и надобно – взять и окститься,
Поменьше постить и побольше поститься,
Умную молитву держать перед сном
И верить: Отец упредит об ином.

И если на муки пошлёт, как Иова,
Чтоб ангела тьмы посрамить, то ни слова
Ему в возраженье не до́лжно иметь:
Даётся победа – идущим на смерть.

Стоящим за правду она, не за ложь,
Даётся? Обманом себя не тревожь,
Что всё, что погибло, воскреснет и снова
На пастбище – тучное стадо Иова,

И дети, и внуки здоровы, и он,
Заботой и радостью их окружён,
Возносит молитву за корм, за ягненье,
А лютые муки – лишь сон, наважденье…

"Какой по счёту движется волна?…"

Какой по счёту движется волна?
Кто ж различает, кто считает волны.
Опять шумит гражданская война,
Кто ж разжигает, кто вздымает войны?

Вновь ангел бьёт крылами о броню,
Как мотылёк ночной о стёкла в доме.
И самолёт, как ангел, о стерню
Не в детском разбивается альбоме.

И я не сплю. И это не во сне
Грохочут мысли, как ракет разрывы…
И лишь ночная бабочка в огне
Напомнит мне, что мы с тобою живы

И смерти нет. Ведь к мальчику в крови
Она пришла, чтоб отступить и сдаться!
О, Боже правый! Этих – отрезви,
Кривляющихся в лапах святотатца.

"Наполнен мир сияньем и тоской…"

Наполнен мир сияньем и тоской
И пальцами лучей тенистость лепит,
Едины в нём кладбищенский покой
И молодой листвы задорный лепет.

Лишь слова жрец, как древний иудей,
Пытает камни слов – звучать им нечем.
Ну как, век коротая средь людей,
Не сознавать, что слишком человечен

И свет в листве, и шорох от костра?..
Оставь тщету! Тогда поверить смог бы
У дерева бессмертья – в тень креста,
У дерева познанья – в поиск смоквы.

Олеся Матяш "Путь в храм". Масло, холст, 50 х 40, 2012.

Татьяна Ефимова "Мадонна с кистью винограда". Вышивка крестом, канва "Аида", нитки "Мулине", 49 х 34, 2004.

Рождение таинства

Черновую кровь фантасмагорий
Ночь пыталась – не заговорила.
Винограда кисть, как снег Маджоре,
По письму парсунному парила.

Молний кривь иль византийства ересь
В папской зале витражи корёжит?
Но Мадонны утреннюю прелесть
Будто привкус каперсов тревожит.

В час, когда дрова забудут плакать,
В жадности признается им пламя,
Виноградин претворённых мякоть
Ты припомнишь тихими губами.

"Опять растрезвонило эхо листвы…"

Опять растрезвонило эхо листвы
В посаде прибрежном и птичьем,
Что юному дню не сносить головы
С его простодушным величьем.

На что уж предтеча был скрытен и горд,
А чёрным клинком обезглавлен.
Я помню багровую накипь аорт,
Питавшую повесть о Савле.

"Когда и в будущем одна печаль руин…."

"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".

И. Б.

Когда и в будущем одна печаль руин,
О, как во сне шепчу я жизни имя!
И губы тянутся к трилистникам терцин,
Воркуют голуби, как на карнизах в Риме.

На форум дня стремятся лепестки,
Воркуют голуби, и помогаю им я.

В календы крошками кормила их с руки,
Смеясь, календул городских подруга.
И на колени опускались голубки,

На платье жёлтое, не ведая испуга.
Что миг? Что вечность? Дымная вражда.
О, если б выпасть из её пустого круга!

Брать хлеб доверия, ценить тепло гнезда…

Ватикан

Твой каждый камень дьявольски красив,
Бог-Ватикан! Свой каменный массив
Богам и смертным ты явил, как вызов!
Мы на твоих ладонях площадей
Похожи на испуганных детей,
Блуждающих средь арок, стен, карнизов…

На площади пригрезится ли мне
Понтифика усталый взгляд в окне
Библиотеки папской, или это
Лишь преломлённый отсвет в витражах
Иль блеск на алебардах-бердышах
Охранного гвардейского дуэта…

А уходя, спиною ощутив
Органной мессы сладостный мотив,
На мост Святого Ангела ступаем
И, как во сне, границу двух миров
Пересекаем, глядя в Тибр, как в ров,
Где мрак тюремных стен неисчерпаем…

"Не ливанский елей…"

Не ливанский елей
И не ладан коринфских нагорий,
А родных тополей
Распростёрлась весенняя горечь.

Будто время горчит,
И остаток, оплывший на срезе,
Весь – подобье свечи
За любимые выси и веси.

Что же сини молчат -
Распахнувший был молод и весел!
Что ж струится печаль,
Будто Сити и Роси кто бросил…

Груды прутьев, земля
И ледок, пережжённый как сахар.
Лишь горчат тополя,
И садовник не ведает страха.

Возвращение Казанской

Были вбиты крюки и один – прямо в сердце печальное Девы,
Два других – в облака, и ещё один – в руку, подъятую строго.
Чтоб держать стеллажи с документами мёртвых. О, где вы,
Прежде жившие, память хранившие и распинавшие Бога?

Я один из вас, люди, я помню, как плакали фрески, оттаяв,
Как снимали коробки и доски, из стен вынимали крюки.
Как металась под куполом тёмная и леденящая стая,
И под мартовской резью я долго страдал от звенящей тоски…

"Он суетился, напрягался, жил…"

Он суетился, напрягался, жил -
И вот лежит. И неподвижность эта
Покойных черт и вытянутых жил
Противоречит всем стремленьям света.

А луч-сосудик тянется к лицу,
Столбцом пылинок пойманных играя.
Не так ли вот влечёт к сияньям рая
И духа невесомую пыльцу?

Померкнет луч – затеплится лампадка,
Домашний оживёт иконостас…
А если тот, чья так тиха повадка,
Лишь спит, живее всех живых из нас?

Инок

В сумерках по хляби шёл, по полю,
Поднял взор – и не нашёл колодца.
Вдруг припомнил: не за труд и волю -
За смиренье благодать даётся.