Всего за 176 руб. Купить полную версию
Пусть будет риск, трещит форштевнь, змеей шипит струя,
Матросы встанут у бортов – хмельные и свои.
Швея хихикает с другим, мне не нужна швея,
И капитану – скажем впрямь – некисло без швеи.Босая Золушка бежит, не сосчитав часов,
Как дорог нам любой предмет, хранимый под стеклом,
Но не засунуть под стекло ни мачт, ни парусов,
Ни тех, кто здесь, плечом к плечу, поделится теплом.Когда тебе пятнадцать лет – что толку знать финал,
Неужто это сохранит, да нет, не сохранит,
Когда ты будешь знать о том, чего не начинал,
Или бросал, или не смог – действительно, финита ля комедия.Привет. Сквозит. Прощай, Ахилл,
Ты черепаху не догнал, не перебрал ладов,
И ты идешь в музей с сестрой, в свой собственный архив,
Вцепившись в маленькой сестры цыплячую ладонь.И небо светит над тобой – всех звезд не сосчитать,
Какой-то ветер гонит пух – муссон или мистраль,
Да, ты вернулся на щите – но не подняв щита,
И, значит, все-таки музей, и все-таки сестра.Да, я не знаю ни черта, но черт лишь мне чета,
Я выбираю тех подруг, что смогут подождать,
По географии трояк, всех звезд не сосчитать,
Лежит под компасом топор, но ты не выдашь, да?Пятнадцать лет, поёт вода, я лучший рулевой,
И невозможный Южный Крест шаги мои подъест.
И это счастье, может быть. А впрочем, вру, любовь,
Из комнаты я вышел, да.
Не заходи в подъезд.
Галке
Когда мне было столько лет, я, знаешь,
хотела очень броситься под поезд.
Не бросилась, поскольку до деревни
Дорог железных нам не провели.
Сквозь слезы изучала я в кровати
Рисунок тонких трещин потолочных
И узнавала, что такое ревность
И прочие обычаи земли.Когда мне было столько лет, я тоже
Однажды прямо в Автово сбежала,
И ехала в метро, расправив спину,
Прекрасно, удивительно одна.
Потом бродила в незнакомых липах,
Сбивала кожу новеньких сандалий,
А воздух пах апрелем, прелым пивом,
Влюбленным светом, ждущим дотемна.Когда мне было – правда, это было,
Что возраст начинался с единицы,
Что правое колено было бурым
От ссадин, от кровавых синяков,
Тогда мне, помню, было так хреново,
Тогда, я знаю, было так чудесно,
От запаха обид и свежих булок
С укропом, сыром, жгучим чесноком.Когда мне безразмерные футболки
Ложились так на худенькие плечи,
Что можно было дважды обернуться,
И оставалось место у груди.
Когда не получаешься на снимках,
На той пропавшей черно-белой пленке,
В которую попробуешь вернуться,
Но не вернешься цел и невредим.Мне кажется, что в этом исчисленьи,
Мы, словно кошки, верим в девять жизней,
В двенадцать раз погашенную спичку,
В бесчисленное множество минут.
И, разбирая старые картинки,
И окунаясь в тот бездонный омут,
Ты вспоминаешь: вылетала птичка
И, главное, что было – не мигнуть.Когда мне было столько лет, я тоже,
Рыдала в плечи тех, кто много старше,
Но верила в Бабайку, в фею, в Санту,
Когда мне было… верю и теперь.
Не знала только ощущений "тошно",
"Безвыходно", "противно", "горько", "страшно".
Названия всех антидепрессантов,Гаданья на мороз и оттепель.
Я помню запах курицы и хлеба,
"Война и мир", показ ночной и тайный.
Французский дух, гусарский тонкий ментик,
А завтра нужно встать уже к шести.
Ты хочешь спать, Андрей лежит под дубом,
На выпуклом экране титры тают.
Ты веришь, ты спасешь его от смерти,
Тебе осталось только подрасти.
Лесное
Мы лежим во мху, над нами висит черника,
Над нею сосны, но так далеко, что не верится,
Что-то более нежное попробуй-ка сочини-ка,
Чтобы так, как у нас, под сладким запахом вереска.
Мы лежим во мху, над нами шумит эпоха,
Крупные ягоды падают нам на щёки,
Никогда не бывало так хорошо, никогда не бывало так плохо
Вспоминать то детство, которое мы прощелкали.
Мы лежим во мху, ягоды ловим губами,
Черными от сока, запекшимися, как у старцев.
Золотое детство, которое мы про**али,
В котором мы безнадежно хотим остаться.
Мы лежим во мху, в пахучем сосновом крошеве,
Ноги искусаны, по камням пробегают ящерки.
Из-под обычных нас проступают вдруг мы – хорошие,
Мы чудесные, мы простые, но настоящие.
Мы лежим во мху. А рядом такое озеро,
Где мостки темнеют от капель, с волос стекающих,
Где красиво летом и так хорошо по осени,
Где знакома каждая досочка, каждый камешек,
Но мы лежим во мху. И сосны дрожат иголками,
Столько слов – существующих не ради правды, но ради выброса,
Почему все такое сладкое, но одновременно такое горькое,
Почему мы столько теряем, пытаясь выбраться?
Мы лежим во мху, здесь приходит это великое понимание,
Что вода течет, что воздух прозрачен, что люди – толпами,
Что когда-то мы были теплыми, были маленькими,
Ловили мыльные пузыри и пушинки тополя.
Мы лежим во мху. Пузыри все досуха выдуты,
Мы не просто здесь. Мы слепые, смешные, пленные.
Сухие слезы – это Господь нам выдумал,
Чтоб мы знали,
Что не закончилось
Искупление.
Ленский
Почему-то летом все время на все плевать,
Небольшая бричка спрятана в перелеске.
Господа, Онегину больше не наливать,
У него дрожит пистолет и все небо в Ленских.Самый старший Ленский сутул, невысок, сердит,
Он корректен в формулировках, но зол до дрожи.
Кстати, облако, на котором он там сидит,
Принимает то форму кресла, то форму дрожек.Самый младший Ленский летает туда-сюда,
Вот он, машет руками, неслышно о чем-то шутит,
А на нем нелепый заляпанный лапсердак,
И к щеке прилип одуванчика парашютик.Двое Ленских отчаянно режутся в поддавки
Но похоже, что Ленский Ленскому проиграет,
Третий смотрит на это дело из-под руки,
Солнце вспыхивает на острых фигурных гранях.Ленский с удочкой меланхолик. "Скорей, тяни!" -
Восклицает Ленский, мнящий себя богемой.
Стайка Ленских о чем-то шушукается в тени,
Говорят, наверно, о Тане? О Геттигене?И куда ни смотри – вот Ленский румян и бел,
Ленский взрослый и Ленский в тапочках и панамке.
Наконец у рыбака клюет воробей.
Он спускается вниз из всей этой коммуналки.Под ногами теплые камни, трава, земля,
Он снимает очки. Аккуратно цепляет леску.
"Ну так что, – говорит – ты будешь уже стрелять?
Выбирай давай, какой тебе нужен Ленский.Посмотри, это все бриллианты, графья, князья,
Выбирай, в кого отсюда попасть удобней".
Вот Онегин смотрит на удочку. Воробья
И на Ленского. И на солнце из-под ладони.И зажмурив глаза, потому что такой сюжет,
Что нельзя не стрелять. В горячем июньском блеске,
Наплевав на все, в тоске и на кураже
Он стреляет в воздух. А попадает в Ленских.Он не пьян, он не понял, он помер, он слишком мал.
Он по мокрой траве обалдело бредет куда-то.
Младший Ленский летит за ним, как большой комар,
На поляне застыли кони и секунданты.Золотые блики скользят под густой листвой.
Пахнет медом и хлебом утреннего замеса.
Он стоит, обхватив руками замшелый ствол.
Между небом и ним удивительно много места.
Львиный реквием
Самый главный банальный итог: уходи, уходя,
Покидай этот гибельный прииск, чумные бараки.
В каждом облаке спрятано двадцать стаканов дождя:
Ярко-синий поток и колючий ожог минералки."…"
В каждом облаке спрятано.
Стоп.
Послушай.
Это не нам.
Ты когда-нибудь в принципе знал что-нибудь про облако?
Облако – это пар,
Поднимающийся от окна,
Это мятая вязь прицела,
Ошибка
облика.Кромсает облако
Маленький альпинист.
Раздирает облако
Девочка в горной местности.
Ненавидит автопилот, загребая вниз.Обнимает пьяница, вверх бредущий по лестнице.
Это облако, ты, ты, городская шваль,
Никогда не видавший облака, ты рисуешь
Горизонт – как грубую нить, как изнанку шва,
Как ночную мечту столичного рукосуя.Эти пухлые щеки Зефира,
Амура,
Ра,
Что ты пишешь о нем, ты, сорвавший медаль Стаханов?
Ты, кто знает о нем лишь только, что в нем -
ура -
Помещается минимум двадцать полных стаканов."…"
И фонтан голубой голубиную роспись вершит,
Нержавеющий кран, перемазанный пеной и пастой,
Запотевший лотошник пломбир между вафель крушит,
И гудит колольня у ног – это, кажется, Пасха."…"
Ты! Ты! Знаешь этот пломбир?
Сливочный вкус на язык,
Лимонный – в изнанку,
Это Федоров и Беллинсгаузен,
Аляска и Мозамбик,
Это – так, как под одеялом читать Незнайку.Это – Пасха? О чем ты бредишь, помилуй, Бог,
Это звон кандалов, это дудочка крысолова,
Это треск тошнотворный об стенку стучащих лбов.
Это слово любовь – тоже,
в целом,
плохое слово.Ты, ты, ты, что ты знаешь
Про слово
снег?
Восьмиперых птиц в тетрадке своей малюя?
Те, кто любят меня за мной – говоришь ты мне,
Те, кто любят меня, останьтесь целы – молю я."…"
То, что нас заберет, разведет в себе, соединит -
Это двадцать стаканов воды – европейской – из крана,
Это малая рана в бинте с подогревом саднит,
То есть – скажем по-гамбургски – истинно малая рана."…"
Ты говоришь, Маркс,
добавочная
стоимость.
ты говоришь. Слова – облака и вата.
Ты говоришь: они виноваты, стоило,
А для меня
нет
таких
виноватых.