Одиночество! Впервые за много лет она почувствовала себя одинокой, одной на всем белом свете, и ей стало страшно. Это был особый страх покинутого всеми человека. Она, привыкшая сознавать свою необходимость каждую минуту, теперь оказалась не нужна! Ее заставляли бежать по жизни, как по лестнице – все вверх и вверх, убеждая в необходимости успехов. Бросаясь от конкурса к конкурсу, от фестиваля к фестивалю, бороться за звания, призы, дипломы, съемки; вставлять палки в колеса конкурентам или просто делать вид, что не замечаешь, как они наступают тебе на пятки. И вот случайный пассажир резко нажал на стоп-кран, момент. И все полетело к чертям! Теперь она другой, не нужный человек, не достойный любви, а только жалости, и любая соплячка вправе лишить ее простого бабьего счастья! Нет, сейчас только не одна! Кто-то должен быть рядом.
Татьяна бросилась к телефону, набрала первый пришедший на ум номер.
– Алло! Алло!
– Да-а-а, слушаю, – раздался на другом конце раздраженный сонный голос.
– Алло! Маша, это ты?
– А кто же еще?! Танюха? Ты уже вернулась? Который час?
– Кажется, десять.
– Десять! Я всегда знала, что тебе будет приятно, если у меня прибавится пара морщин. Скажи, ты сошла с ума или влюбилась? Мы вчера писали фонограмму в ночную, и я только в шесть легла.
– Маша, у меня.
– Я все знаю.
– Знаешь?!
– Да, у тебя южный роман, и ты не знаешь, как теперь жить. Я тебя научу, если позвонишь часа через четыре. Ладушки?
Татьяна вздохнула, но не спорила:
– Хорошо.
– Ну, вот и умница! Целую, звони.
Она вяло опустила трубку и вдруг бросилась к дверям. Сейчас в любимом подъезде ей показалось душно и пыльно. Неприятно резанули взгляд давно немытые мутные окна. Татьяна настойчиво заколотила в соседнюю дверь. Там жил Толик, что-то вроде детской дворовой дружбы. Простой сердечный парень, холостяк, всегда находил для нее какие-то добрые слова, обычные, но бравшие за душу своей теплотой, а может, чем-то иным. Но где же ты, Толик? Дверь не открывалась, а Татьяна еще долго стучала и нажимала кнопку звонка. Опять нахлынули слезы, и она зарыдала в голос.
Она не помнила, как оказалась в своем кресле, как заснула. Наверное, эти минуты забытья прибавили ей сил. Постепенно приходило какое-то болезненное спокойствие, а с ним и ясность мысли. Тренированные нервы артистки, воля, закаленная в профессиональных поражениях, которых было еще больше, чем побед, возвращали сознание.
Ну, нет! У нее дом, сын, в конце концов – работа, ставшая жизнью. Главное сейчас – не вешать нос. Так уже было когда-то в прошлом.
На заснеженном шоссе машину неожиданно бросило юзом влево, на встречную полосу. Прямо на маленький "жигуленок" надвигалась громада "Икаруса". Она испугалась, очень испугалась. Мгновенно прыснули слезы. В них было все – и злость на машину, и жалость к себе. Вот тут сработали нервы, сработала воля и, уже опережая сознание, руки спасительно выруливали влево, возвращая машину. Еще бы мгновение – и все! Да, но тогда было страшнее!
Решительным движением она вытолкнула себя из кресла, брезгливо, двумя пальцами подняла халат с пола и отправилась в ванную.
Пока Татьяна принимала прохладный душ, халат кипятился в тазу на кухне.
Теперь главное – полностью успокоиться. А чтобы успокоиться, нужно что-то делать. Нет, прежде поесть.
На кухню вошла, казалось, уже спокойная, будто вышла на сцену. Открыла холодильник и, словно обожглась, отдернула руку. "Все это не мое! Это она покупала, а может, он для нее! Тогда прочь, все прочь!" С яростью Татьяна принялась опустошать холодильник, отправляя в мусоропровод свертки, кульки, пакеты и банки.
– Все прочь! Все! – повторяла каждую секунду. – Так. Теперь пылесос.
Она везде открыла окна, дверь на балкон, и принялась тщательно пылесосить полы и мебель.
– Чтобы и духу их не было, – объясняла себе каждый свой поступок. Собирала белье в прачечную, покрывало – в химчистку.
Наконец она устала. Вернее, почувствовала это, когда увидела свое лицо в зеркале. Заинтересованно приблизилась. Присела на пуф и вгляделась в отражение. Может быть, здесь иначе падал свет, а может, просто от зазолотившегося густого южного загара в залитом солнцем углу спальни, но в первое мгновение она не узнала этого лица. Чужое, слегка похудевшее, обрамленное выгоревшей копной густых волос, еще молодое, с редкой россыпью веснушек на розовом носу и оттого лукаво-озорное, в этот миг оно понравилось Татьяне. Не хватало только нескольких штрихов. Быстро отыскалась заветная баночка с особым кремом, который можно было приобрести лишь в одном салоне столицы, у некой Ларисы и, конечно же, за бешеные деньги. Крем этот творил чудеса, и, сняв его после получасовой "маски" долькой огурца, Татьяна прибавила сущие пустяки макияжа. Вот оно – кровь с молоком! Да ты, Танюха, еще хоть куда!
Вспомнилось бледное, заспанное лицо юной подружки мужа, молодое, но уже обветренное, с тонкой сеткой мелких морщинок под глазами, с ярко обозначенными голубыми жилками у висков. А главное – помятое, припухшее со сна. Вот что нельзя показывать мужчинам! Это она знала, и как бы ни хотелось, всегда вставала на полчаса раньше мужа.
И все-таки он ушел к другой – не помог ни чудо-крем, ни ранние подъемы! Стоп! А если именно ушел к другой? Не от нее, с кем прожил почти двадцать лет, а просто к другой, к новой, к молодой. Ну что ж, тогда посмотрим, сколько девчонка сможет удержать его рядом. Примет ли Татьяна его потом, вот в чем вопрос?
Такой поворот мысли, казалось, даже развеселил Татьяну, и она уже, кокетничая перед зеркалом, примеряла наряды. Подбадривая себя – как-никак, а сегодня ее день рождения – надо будет отпраздновать на полную катушку!
Когда нашлось подходящее платье, очень скромное, с этакой скрытой изюминкой, которое только она и могла назвать "празднично-выходным" или "коктейльным", Татьяна даже запела. О, ужас! Она же сегодня еще не репетировала! Ноги чуть не подкосились от нахлынувшего страха и стыда. Впервые за много лет она изменила работе, главное, начисто забыла о ней. Еще мгновение, и бросилась в зал к фортепиано. Ее порыв на полпути остановил телефонный звонок.
– Алло?
– Салют! Танька, это ты? Удрала все-таки! Я не поверил, когда мне сказали, – забубнил в трубку директор их концертной группы. – Через два часа буду в Москве и еще выскажу свое мнение. А теперь слушай и не перебивай. Пусти в ванну воду, ибо твой любимый коллектив и многочисленные поклонники высылают тебе самолет роз. Это, конечно, не миллион, и не совсем алых, но хватит, чтобы заставить всю посуду в вашем счастливом гнездышке. Что ты молчишь?
– Сережа. Большое тебе спасибо.
– Вот. Но на спасибо сыт не будешь, а ты нас по ветру пустишь со своими девчачьими выходками. Я не буду напоминать тебе о возрасте, это не тактично.
– Но, Сережа.
– Не перебивай, я же просил. Так вот, коллектив тебя поздравляет с двойным праздником, кстати, и твоего бородача-старьевщика, чтоб ему вторую гробницу Тутанхамона отыскать. Все тебя крепко целуют, настолько, насколько разрешит муж, ну и всех благ. Да, главное, конечно, мы все отметим. Я устрою лучший трактир в столице после концерта.
– Какого концерта?! – удивленно переспросила Татьяна, вскинув увлажненные ресницы.
– Как? Я разве не сказал? Так тебя по стране и за рубежом уже две недели разыскивает твой старый поклонник. Ну этот, современный Моцарт. У него сегодня авторский. Так он не представляет его без твоего ангельского пения. Я сделал все, что мог, но сдался – ты в программе. В общем, в 18.30 я у тебя. Целую.
– Сережа, Сережа. – кричала Татьяна в трубку, но частые гудки возвестили о конце разговора. Вот тебе и день рождения, вот так всегда! Ну, какой сейчас концерт?! От нее муж ушел, а у них концерт!
Впрочем, может это к лучшему?
Появилась возможность отвлечься, но сейчас она почувствовала, как не хочет репетировать, ехать на концерт, петь. Впервые в жизни почувствовала, что не хочет петь. Почему-то захотелось тишины, той самой идеальной тишины, о которой рассказывали космонавты, побывавшие в открытом пространстве. Тишины, когда слышно собственное дыхание, биение сердца. Только бы не слышать собственного голоса! Какое-то чувство подсказывало ей, будто ее голос – виновник сегодняшних бед. Это он заставлял улыбаться подлецам, льстить дуракам, терпеть рядом подонков и сталкивать на обочину соперниц. Голос, за который она боролась, которым гордилась, который берегла и лелеяла пуще всего на свете, ради которого забросила мужа, сына, этот самый голос не сделал ее счастливой! Еще один год навалился на плечи. Там шаг, два, и сорок! Сорок! А сколько она прожила из них как хотела? Да нисколько. Ведь у нее голос!
Вот уж поистине дурацкое положение королевы из толстого французского романа. Та тоже вроде всегда в центре внимания, в свете, блеске, а на самом деле обречена на однообразное нудное существование – выезды, пиры, дворцовые интриги, и никакого человеческого счастья. Потому что королева! Кто-то сказал, что за талант нужно платить счастьем. Но почему? Талант. Ради него отдаешь всего себя, ценой огромных трудов, в муках рожденный тобой, появившись на свет, уже не принадлежит тебе. На всю жизнь ты обречен нести крест, если не хватит сил погубить этот самый талант.
Татьяна опять не на шутку встревожилась. Черт бы побрал этот голос! Надо что-то делать. Может, уйти со сцены, бросить петь, уехать куда-нибудь? А что она может? В юности любила историю, литературу, но все отдала в жертву голосу. Окончила институт по классу вокала, и другой специальности у нее нет. Но другие же работают не по специальности, хотя бы билетершей в кинотеатре?