* * *
в первом же сумраке, когда споткнулся луч
и мигом засверкал расшибленным коленом,
еще не знали даль, стоявшую в углу,
вернувшуюся вдруг из варварского плена.
то есть она была уведена
каким-то родом туч неправых,
чья до сих пор ли седина
зияет в летучих провалах?
тогда привстав с расшибленным коленом
и меряя взором перо,
он с этим смыслом раскаленным
не думал, что полдень разрушит окно.
но, оттолкнув прозрачных сторожей,
вонзилось два или три количества
ножей.
1-й:
лучи февральские казня
и уставая торопливо,
дал бал, где целый сумрак дня
чреда зеркальная продлила
2-й:
тут были игроки: один известный шулер
и неизвестных три, какой-то хмурый князь,
который думал вслух: о полночи спрошу ли,
или часы пробьют, на призраков косясь?
3-й:
а на стене висел внук этого портрета -
в парадном парике, в парадной тишине.
и даже сумрак был, состарившийся где-то,
закутавший плечо в гвардейскую шинель.
4-й:
да это же сам граф! я его сразу узнал
по вашему описанию.
другим своим концом даль упиралась в небо,
там долго облака держались на весу,
и выбор был у них: либо казаться, либо
на самом деле быть, явив свою красу.
ну, они выбрали неизвестно что, какой-то
пустяк.
я окна растворил, пыль с местными лучами
давай во всю плясать, кружиться и сверкать,
но вдруг портрет пожал портретными плечами
и вскинул свой лорнет - февральский не
опять.
ну - думаю - и ну! а он - то есть граф -
парадно усмехнувшись, сказал с черной
трещиной в эполете: "шорт знает што!"
и пыль сразу остановилась в своей пляс
ке, лучи выпрямились и словно адъютанты
вытянулись в струнку вдоль стен. Он
гаркнул: "шорт знает што!", то есть по
яснил свое предыдущее замечание. а я
стою, остолбенел, не знаю, в каком я ве
ке - в восемнадцатом, в девятнадцатом
или в "шорт знает" каком? Оцепенение
длилось долго - судя по тому, что уже
девятисотые годы забрезжили за окном.
граф поправил съехавшую с плеча шинель,
убрал стеклышко и вновь очутился в сво
их временах. только кончик шпаги случай
но остался здесь, но я его быстро за
двинул на свое место, граф сказал: "мер
ши!" и на этом окончательно замолк.
3-й:
ну а что же вы?
2-й:
ну а что же он?
1-й:
ну а что же все?
4-й:
еще он хмурился сильнее
при виде множества минут,
деливших темень. а над нею
струился полночи лоскут.
он голубел последним хладом
созвездий черно-голубых,
и времена струились рядом,
неся небесные углы.
бесшумно взламывая окна,
лучи входили без коней,
и ржанье теней одиноких
снаружи слышалось темней
* * *
у берега воды - бескрайней и суровой -
я пристально стоял, рассеянно смотря.
и пряжка, и каблук, и весь ботфорт мой новый
казались в этот день особенно не зря.
могущество весны не только в ее власти,
оно во всем ее безбрежно-остальном:
когда хмелеет кровь, и медленные страсти
готовы весь февраль перевернуть вверх дном.
о шпаге что скажу? она со мной бесследно,
безвыездно со мной - особенно тогда,
когда в пылу вскипев какой-нибудь беседы,
вонзаю я клинок в виновного врага.
но медленнее всех и черно-голубее
одна ночная страсть: иззвездно-глубока,
она скрипит равно и князю и плебею -
то ангельским крылом, то дверью кабака.
о шпорах что скажу? они - как и все шпоры -
то густо моросят, то огненно слывут, -
особенно вчера, когда врубились хором
в необозримый строй гарцующих минут.
здесь все ее: все дали-каторжане
и эти облака в грохочущих цепях,
и даже конный луч, и утреннее ржанье -
как брошенная тень в полночных торопях.
о парике? но пусть он о себе сам скажет -
дождь свежезавитой, затмение и гром -
о стеклышке огня, замазанного сажей,
о черной желтизне с простреленным углом
* * *
привыкли сумерки к началу,
к его безвременной игре,
когда окно насквозь звучало,
словно лучи горящих треф,
словно воздушные примеры
какой-то ангельской зимы,
какой-то снежно-белой веры -
сквозь полдня хладные дымы.
вдали был шепот слышен дальний, -
глаза едва ли здесь при чем,
и, словно младший стон зеркальный,
двоился сумрак за плечом.
восток февральский полуночный,
не ты ли в воздухе горишь?
не твой ли холод, обжигаясь,
созвездья сбрасывает с крыш? -
туда - в бездонные провалы
ничейной памяти седой,
чтоб, отразившись бесконечно,
сверкнули древнею водой.
так пусть же холода немого
объем наклонится сильней -
пока века не изнемогут
в своей непрошенной длине
* * *
казалось, всадники задумчиво бродили,
пред тем как спешиться и огненно уснуть.
и поздних облаков темнеющая сила
последним небесам прокладывала путь.
тогда прибрежный час - тот, что казался старше,
закончился на миг, но долгая вода
и долгие века и огненная башня
за цокотом копыт исчезли навсегда.
то черно-голубой, то хладно-безымянный,
где ветер возвестил знаменам ранний цвет,
не к прежним ли холмам их шелесты взывали -
безбрежные на слух, безгневные на нет?
* * *
все небо в облаках,
все облака на небе,
и если поздний час
закончится собой,
то белые гряды,
как одноглавый лебедь,
не к сумраку прильнут,
но к вечности ночной.
на вспыхнувшей волне
фонарного прилива,
покачиваясь, даль
уже уходит в близь,
и лебедь к временам
плывет неторопливо,
чтоб белые века
с багровыми слились
* * *
так конь и всадник думают одно, и ветер
им шумит про поздние изъяны и черной
высоты показывает дно, чтоб звезды вызво
лить из ямы.
мне рост не позволял не думать - его
гвардейская верста, и луч ломал свой
светлый локоть, хотя и мысль была проста.
я думал: отчего весенний? и сам же шпорой
отвечал: все звуки там, где нет всех зву
ков, а лишь отточенный металл.
вдруг один из портретов ожил, а мне пока
залось, что это вся стена оживает.
(в парадной зале был тот сумрак, который
в зале был парадной).
расшитого камзола клубился полумрак, и
шпаге, вышедшей на волю, было безмолвно
так!
обычай говорить - не такой уж древний.
гораздо древнее - молчать.
нахмурив рану золотую, он молча призрачно
смотрел - туда, где гром, отложенный на
завтра, и тучи срезанный предел.
вдруг слово губы очертило своею крат
костью стальной, он произнес весьма
учтиво: "гм-гм!", и холод выпрямился
остальной.
потом прошли века, как долгие
минуты,
и доживала тень свой серебристый
час,
и тени были необуты - для
тишины
оглохших глаз
* * *
над голубым столом,
где ночь оцепенела,
игрально-тусклых звезд
рассыпались ряды,
и ветер золотой,
как карточное дело,
собою поражен -
зеркальным и седым.
тогда какой-то миг
свой профиль торопливый
напрасно наклонить
пытался над игрой, -
ветрам ли не унять
курантовы порывы,
похожие на хрип
прошедшего сквозь строй.
ветрам ли не шагнуть
к мостам чугунно-кратким,
не изменить судьбу
и почерк древних вод;
о, хладное число
из долговой тетрадки!
кровавая река
ее бездонный брод
* * *
чем остальнее даль,
тем цвет все голубее,
но чем чернее цвет,
тем отдаленней сталь.
и, кажется, строка
кончаться не умеет
как только вопреки
тому, что день настал, -
как только вопреки
ночному голубенью
прозрачно-черных звезд,
безумно-детских глаз.
о, серебристый шаг!
о, звонкие ступени!
и вечная листва -
увечная сейчас