Но хотя бы природа в раздаянии своих даров употребила столько предпочтений, как некоторые утверждают, то какую выгоду самые наибольше одаренные пред прочими восприяли бы к предосуждению других в таком состоянии вещей, которое не допускало бы их ни до какого рода сношения? Где нет любви, к чему там служит красота? Что будет в разуме таким людям, которые не говорят, и в хитрости тем, которые не имеют дел? Я слышу всегда твердят, что сильные притеснят слабых: но пускай мне изъяснят, что такое значит сие слово притеснение. Одни будут повелевать с насильством, а другие станут воздыхать будучи подвержены всякому своенравию; сие-то примечаю я между нами, но не вижу как можно бы оное сказать о диких людях, которым крайне бы трудно было и растолковать что есть такое рабство и обладание. Человек может завладеть плодами, которые собрал, другой отнять дичь, которую не он убил, и пещеру, которая иному служила убежищем, но как может он дойти до того, чтобы заставить другого себе повиноваться, и какие могут быть узы зависимости между людьми ни чем не обладающими; если меня сгонит кто с одного дерева, то только перейду на другое, если меня обеспокоят на одном месте, то кто воспрепятствует мне перейти куда. Если же найдется человек толикой превосходной силы против меня и еще столь развратный, столь ленивый, и столь свирепый, чтобы меня принудить трудишься о его пропитании, и так чтобы он сам между тем пребывал в праздности, то надобно, чтобы он бдел беспрестанно, дабы не потерять меня ни на единый миг из виду своего, чтобы он держал меня связанного с крайним попечением во время своего сна, в той опасности, чтобы я от него не ушел, или бы его не убил, то есть, он должен подвергать себя самовольно труду гораздо большему против того, которого он хотел бы избежать сам, и того, которой бы он мне причинял. Сверх всего оного, если бдение его на единое мгновение ослабеет, если какой шум нечаянный заставит его отвратить голову то я сделаю шагов двадцать в лесу, оковы мои уже расторгнуты и он не увидит меня во век.
Не продолжая бесполезно сих подробностей; каждый должен видеть, что как узы рабства не от иного чего произошли, как от взаимной между людьми зависимости, и от взаимных нужд, которые их соединяют, то не возможно поработить человека, не доведя его прежде в таксе состояние, в котором бы он не мои обойтись без другого, но как сего обстоятельства не может быть в состоянии природном, то остается каждой свободным от ига, и закон сильнейшего становится тщетным.
По доказательстве того, что неравенство едва чувствительно в состоянии природном, и что действие оного там почти ничего незначащее; остается мне показать начало и приращение оного в последовательных открытиях человеческого ума, показав, что совершенность добродетели общественные и прочие способности, которые человек естественной получил в возможности, никогда не могли быть открыты сами собою, что они для сего имели надобность в случайном стечении многих посторонних причин, которые могли и вовсе не произойти, и без которых он жил бы вечно в первобытном своем состоянии, остается мне рассмотреть и сообразить те различные случайности, которые могли привести в совершенство человеческий разум испортив целый род, и превратить его существо злое, у чиня его общественным и от начала столь отдаленного, наконец, привести человека и весь свет к такой степени, на которой мы его теперь видим.
Я признаюсь, что как происшествий, о которых я описывать имею, могли случиться многоразличными образы, то не могу я решиться в выборе их иначе, как по одним только догадкам, но кроме что сии догадки становятся доказательствами, когда они будут самые вероятнейшие из тех, которые бы можно произвести из естества вещей, и единственные, кои возможно иметь для открытия истинны, то следствия, какие намерен я вывести из моих доказательств, не будут уже догаданные; ибо на основаниях пред сим много положенных не можно составить никакой другой системы, которая бы мне не подала точно таких же производств, и из которой бы я не мог сделать тех же заключений.
Сие освободит меня от распространения моих рассуждений о том, каким образом долговечность времени награждает недостаток правдоподобия в происшествиях; об удивительной силе причин весьма легких, когда они действуют безостановочно; о невозможности, находящейся с одной стороны, разрушить некоторые произвольные положения, когда с другой мы не в состоянии дать им такую степень известности, какую действительные происшествия о том имеют и что когда два происшествия даны будут за действительные, с тем их связать чрез последствие действ промежуточных, неизвестных, или за таковые принимаемых: то уже принадлежит Истории, ежели только она есть, снабжать оными связующими действами; а философии в неимении Истории, определить дела тем подобные, которые бы могли их связывать, и напоследок о том, что в рассуждении происшествий, уподобление приводит оные гораздо в меньшее число разных родов, нежели о том воображают, и так для меня довольно представить сии предметы на рассмотрение моих судей, довольно сделать так, дабы читатели простонародные не имели нужды их рассматривать.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Первый, который оградив несколько земли, вздумал сказать, сие принадлежит мне, и нашел людей только простых, кои тому поверили, был подлинный основатель гражданского общества. Коликих беззаконий, убийств и браней, коликих бедствий и ужасностей, отвратил бы от человеческого рода тот, который бы вырвав колья, или засыпав ров, возгласил всем подобным себе, хранитесь, послушаться сего обманщика, пагуба вам последует, если вы забудете, что плоды суть для всех, а земля не принадлежит никому! Но весьма вероятно, что тогда дела дошли уже до такой степени, что не могли далее остаться в том состоянии, в котором находились, ибо как понятие о собственности, зависящее от многих преследующих, не иначе происшедших как с продолжением времени, не могло вообразиться вдруг в человеческом разуме, то надлежало прежде сделать многие приращения, приобрести довольно искусства и просвещения, и оное предать и умножить от рода в род, прежде достижения к сему последнему пределу природного состояния. И так возьмем сии дела гораздо выше, и потщимся собрать под единое обозрение вида сие медлительное последование событий и знаний в их самоестественном порядке.
Первое чувствование в человеке было о своем существовании и первое его попечение о соблюдении себя. Произращения земные снабжали его всеми нужными способами, а внутреннее его побуждение заставляло его употреблять их. Глад и другие вожделения дали ему ощутить один по одному различные образы существования, один из сих пригласил его к продолжению своего рода, а сия слепая склонность, лишенная всякого чувствования сердечного, не иное что производила, как только действо суще скотское или животное. Когда же надобность была удоволена, так оба пола не узнавались более, а и сам младенец ничто был для своей матери, как скоро мог он без нее обойтись.
Таково было состояние человека рождающегося, такова была жизнь животного заключённого сперва в пределах единых только ощущений, и едва пользующегося дарами, которые ему природа предлагала, а весьма отдаленного от того, чтобы помышлять как отнять у нее что-нибудь силою. Но скоро представились затруднения, и надобно стало учиться как оные преодолевать, высота древ, препятствующая досязать до плодов, спор животных, ищущих оными напитаться, зверство тех, которые устремлялись и на собственную его жизнь, все принуждало его прилагать рачение об упражнениях телесных, требовалось учинить себя проворным и скорым в бегстве, и сильным в сражении. Естественные оружия, как то сучья и камни, скоро нашлись под руками его. Он научался преодолевать препятствия естественные, побеждать прочих животных, споровать о сведении своем и с самыми людьми, или заменять себе зато, что принужденным он себя находил уступать против себя сильнейшему.
По мере как человеческий род распространялся, заботы умножались вместе с человеками различие в состоянии и положении земель, перемены времен в году, могли их принудишь чтоб они и способ своей жизни отменяли. Бесплодные годы, продолжительные и холодные зимы, жаркие лета, поджигающие все, требовали от них нового досужества. При морях и реках вымыслили они уду, и сделались рыболовами и ихтиофагами, то есть: рыбоснедателями. В лесах поделали они луки и стрелы, и стали охотниками и воинами, в хладных странах покрывались они кожами тех зверей, которых они побивали: гром, или огнедышащая гора, или какай ни есть счастливый случай, дал им узнать огонь, новый способ против жестокого зимнего морозу, научились они сохранять сию стихию, и производить оную, а наконец на ней приуготовлять себе мясо, которое до того пожирали они сырое.
Такое часто употребляемое приложение разных вещей к себе самому, и потом одних ко другим между ими, долженствовало естественно произвести в разуме человеческом примечание о некоторых сношениях. Сии сношения, которые мы выражаем словами, великого, малого, сильного, слабого, скорого, медлительного, боязливого, смелого, и другие подобные понятия, по надобностям им сравниваемые. И почти бессмысленно, произвели наконец в нем некоторый рол рассуждения, или лучше сказать, разум машинальный, который ему показывал предосторожности самые нужнейшие для его безопасности.