При страстях столь мало подвижных, при обуздании толь благополезном, люди, будучи паче грубы, нежели злы, и более рачительны соблюдать себя от зла могущего им приключиться, нежели искушаемы творить оное кому другому, не были подвержены раздорам весьма бедственным; а как они не имели между собою никакого рода сообщения, и следовательно не знали ни тщеславия, ни уважения, ни почтения, ни презорства, то не имели ни малейшего смысла о словах, твое и мое, и никакого подлинного понятия о правосудии; все те насильства, которые случалось им сносить, почитали они за такие оскорбления, кои легко загладить, а не за обиду должную претерпеть наказание, да и не помышляли никогда об отмщении, разве только случалось оное машинально и то может быть мгновенно, как например, собака грызет камень в нее кинутый; то их вражды редко имели бы кровавые следствия, если бы им не были причины гораздо чувствительнейшей, нежели пища; но я вижу одну опаснейшую, о которой мне говорить остается.
Между страстями, коими волнуется сердце человеческое, есть одна пылкая и стремительная, которая делает один пол другому нужным, страсть ужасная, которая отваживает на все опасности, опровергает все препятствия, и в неистовстве своем кажется самою способною истребить человеческий род, которой она сохранить назначена, что стали бы люди, предавшись в корысть сему необузданному и зверскому бешенству без стыда и воздержания, споря вседневно между собою о предмете своей любви ценою своей крови?
Надлежит, во-первых, признаться, что чем более страсти суть стремительны, тем более законы для удержания от них нужны; но кроме того, что неустройства и беззакония повседневно причиняемые в нас сею страстью довольно показывают бессилие законов в рассуждения сего: потребно бы еще исследовать, не родились ли сии неустройства вместе с самыми законами; ибо в сем случае хотя бы оные и в состоянии были их укрощать, то самое меньшее дело было, которого бы от них можно требовать, чтоб они воздержали такое зло, которое без них не существовало.
Начнем мы разделением нравственной части от физической в чувствовании любовном. Физическая часть есть сие общее желание, которое влечет один пол соединиться с другим; нравственная же часть есть то, что решит сие желание, и устремляет его на один предмет исключительно пред другими, или, по крайней мере, придает оному для сего предпочитаемого им предмета гораздо высшую степень действия. И так легко-то видеть можно, что нравственность любви есть чувствование поддельное, родившееся от обыкновений общества, и прославленное женщинами, с великим искусством и старанием для утверждения их власти, и для учинения повелительным того пола, которой бы долженствовал повиноваться. Сие чувствование, будучи основано на некотором разумении о достоинстве, или красоте, которого дикий человек иметь отнюдь не в состоянии, и на сравнениях, которых он делать не может, долженствует для него быть вовсе ничем, ибо, как его разум не мог произвести отделенных понятий о правильности и соразмерности, также и сердце его неспособно иметь чувствования, удивления и любви, которые совсем не приметно рождаются от употребления оных понятий, то следует он единственно побуждению от природы в него вселенному, а не вкусу, которого он приобрести не мог, и для того всякая женщина ему угодна.
Заключаясь только с физической части любви, и будучи только благополучны, чтоб не знать сих преимуществ, которые раздражают чувствование страсти и умножают в ней трудности, люди должны ощущать не столь часто, и не столь живо, горячась естественного побуждения, и, следовательно, иметь между собою распри гораздо реже и не так мучительные. Воображение, причиняющее между нами столько мятежей, вовсе не действует сердцами диких людей, из них каждой ожидает спокойно природного побуждения, попускается на оное безрассудно, и больше со удовольствием, нежели с яростью; а как только надобность его удовольствована, так все и желание погасло.
Таким образом, сия вещь неоспоримая, что любовь сама так равно, как и все прочие страсти приобрели точно от общества сей пылкий жар, который ее столь часто людям делает пагубною: а тем паче смешно представлять диких людей, якобы режущихся между собою для утоления своего скотства, что сие мнение есть совершенно противное испытанию, и что Караибы, народ, который изо всех ныне живущих наименее отдалился от состояния природного, суть точно самые спокойные люди в любови, и меньше всех подверженные ревности, хотя они живут под таким жарким климатом, который всегда, кажется, придает сим страстям сильное действие.
Что касается до тех заключений, которые можно выводить во многих родах животных от сражений самцов окровавляющих во всякое время наши скотные дворы, или наполняющих весною леса своим воем, отнимая между собою самок, то должно начать исключением всех тех родов, в которых природа явно устроила в силе каждого к смешению обоих полов отменное сношение против нашего: таким образом, битвы петухов не составляют заключения для рода человеческого. В тех родах, в которых равномерность числа лучше наблюдена, сии сражения не иную причину имеют, как превеликую редкость в самках, в рассуждении числа самцов, или промежутки времени, в продолжении коих самка постоянно отвергает приближение самца, что сходствует с первою причиною, ибо когда каждая самка не более терпит приближение самца, как только два месяца в году, то в таком случае число самок будет как будто пятью шестыми долями меньше, но ни которой из сих двух случаев не может приложен быть к человеческому роду, в котором число женщин вообще более числа мужчин, и в котором никогда не было примечено ниже между дикими, чтоб женщины имели как в других родах урочное время к сходке. Сверх того, как между многими из сих животных весь род разгорается сим жаром вдруг; то и становится оный час ужасным от общего воспламенения, ярости, неустройства и сражения, каковой час не имеет места в человеческом роде, в котором любовь никогда не бывает по временам, и потому не можно заключить из сражений некоторых животных, для отнятия самок, якобы тоже самое случиться могло и человекам в природном состоянии, а хотя бы и возможно было произвести такое заключение: но как сии разборы не истребляют и прочих родов, то должно полагать по крайней мере, чтобы оно не пагубнее было и для нашего: и весьма вероятно чтобы оно еще меньше причинило разорения, нежели сколько производит в обществе, особливо в тех землях, где нравы еще считаются во что-нибудь, и ревность любовников, так как и мщение мужей, причиняют вседневно поединки и убийства, и еще хуже, где долг вечной верности не к иному чему служил, как только к соделанию прелюбодейств, и где самые законы предписывающие воздержность и честность, распространяют необходимо развращение, и умножают преждевременные родины.
Заключим, что шатался в лесах без всякого смысла, бессловесно, без пристанища, без войны и без союзов, безо всякой надобности в себе подобных, как безо всякого желания им причинять вред, и может быть, также безо всякого познания кого-либо из них особливо, человек дикий, будучи подвержен толь немногим страстям, и доволен только самим собою, не имел кроме чувствований и сведения свойственных сему состоянию. Он не чувствовал кроме подлинных своих надобностей, не взирал ни на что другое кроме того, что мнилось ему полезно видеть; и разумение его не более получало приращений, как его кичливость. Если по случаю сделал он какое изобретение, то он тем менее мог оное сообщить кому, что не знал и самых своих детей. Искусство пропадало вместе с вымыслителем, они не имели ни воспитания, ни приращений, поколение умножались бесполезно; и как каждой вседневно, так сказать от одной и той же, сам точки в путь пускался, то века протекали во всей грубости первых лет, так что целой род уже был древен, а человек оставался всегда младенцем.
Я распространил столь долговременно свое рассуждение о положении сего первобытного состояния, для того что имея надобность древние заблуждения и вкоренившиеся предрассудки истребить, почел я за долг ископать оное до корня, и показать в картине прямого природного состояния, сколько и самое естественное неравенство далеко от того, чтоб иметь в сем состоянии столько вещественности и действия, как утверждают наши Писатели.
И в самой вещи легко усмотреть можно, что кроме различностей разделяющих человека, многие другие почитаются за естественные, которые суть единственно причинение навыка и разных родов жизни, каковые люди приемлют в обществе. Таким образом, телосложение твердое или нежное, сила или слабость от него зависящие, приходят часто более от грубого или изнеженного способа, каковым кто был воспитан, нежели от первобытного сложения тел. Сие же самое следует и о силах разума; воспитание не только полагает разность между разумами, обученными и необученными, но еще усугубляет оную всегда и между первыми, по мере их обучения, ибо пускай когда великан и карла идут по одному пути, каждой шаг ими сделанной будет давать новое преимущество первому, но если сравнить различие пребезмерное воспитаний и разных родов жизни, каковое владычествует в разных силах состояния гражданского, с простотой и единообразием жизни скотской и дикой, в которой все питаются одною пищей, живут одинаковым образом, и творят точно одинокие дела. Тогда каждый поймет, сколько различие между людьми долженствует быть менее в состоянии природном, нежели в общественном, и сколько неравенству естественному должно усугубляться в виде человеческом по неравенству установления.