Всего за 360 руб. Купить полную версию
Осуждая ложные умозаключения, называемые софизмами , Августин все же допускает, что "софистической называется также речь не лукавая, но, однако, более пространная, чем подобает для убедительности, и стремящаяся к словесным украшениям" Однако истинность связей между словами в утверждениях разного рода не устанавливается, а лишь наблюдается, выявляется людьми ср.: " сама истинность связей установлена не людьми, но прослежена ими и воспринята ". Иными словами, истинность связей абсолютна.
Определения могут служить не только выявлению истины, но и утверждению лжи, которая бывает двух видов. "Один из них: то, что вовсе не может быть (напр. "7+3=11"). Другой: то чего нет, но что может быть (кто-то говорит, что шел дождь , хотя его не было)". Таким образом, первое отношение, которое явно противоречит объективной истине (ср.: "Знание чисел происходит по обнаружению людьми в природе вещей"), можно было бы позволить себе назвать абсолютной ложью; а второе отношение, которое является не соответствующим объективному положению дел на какой-то момент времени, точнее было бы назвать относительной ложью, или вероятностью.
Однако дело даже не в уточнении видов лжи. Дело в том, что в первом случае речь идет о ложном определении результата какого-то объективно существующего отношения, т. е. ложно понятого смысла этого отношения. При этом не следует забывать, что высказывание "становится ложным" не само по себе, а по причине несоответствия объективному положению дел .
В другом случае, истинное определение может соответствовать двум объективно возможным фактам – " дождь шел " и " дождя не было ". Истинность или ложность проявляется не в высказывании и не в самом факте, как существующем или несуществующем в реальности, а в соотношении высказывания с данным фактом. Таким образом, на предмет ложности или истинности верифицируется само отношение, как в первом, так и во втором случае – несоответствие или соответствие. Августин не может допустить ложности библейских изречений ни по определению, ни по сути. Он может говорить только о ложности понимания этих изречений вследствие того, что человек, их читающий, неправильно соотносит данные изречения с обозначаемым объективным явлением, которое может быть истинным ( дождя не было ) или ложным (" дождь шел ").
6. Диалектика помогает понять, а риторика используется для того, чтобы выразить каким-то способом понятое.
Заслуживают внимания рассуждения Августина о пользе риторики и диалектики. Оказывается данное искусство "нам нужно применять скорее для того, чтобы высказывать то, что уже понято, чем для того, чтобы еще понимать". Запутанность, замысловатость и громоздкость риторических "заключений, определений и разделений" может даже затемнить истинный смысл уже понятого. Чтобы избежать ошибки, необходимо придерживаться правила: "Ничего лишнего!". Гораздо более полезным автор считает толкование двусмысленных знаков и познание знаков неизвестных. Но это уже задача не риторики и не диалектики, а, как выясняется, задача искусства толкования текстов, т. е. герменевтики.
Августин считает жалким рабством буквальное понимание фигуральных выражений Писания. Буквальное прочтение иносказания сравнивается с "плотским мудрствованием". Непонимание фигурального является следствием того, что читатель принимает знаки за вещи . Очевидно, что отождествление значения знака с называемой вещью – это наследие языческого образа мышления, для которого характерно также установление "бесполезных знамений", когда вещи, не приносящие пользы, объявляются знаками чего-то сверхъестественного и становятся идолами. Необходимо, чтобы язычники отказались от множества ложных богов, "обратились к культу единого Бога" и не раболепствовали перед знаком, часто не ведая, что он означает. Это путь духовного просветления и свободы. Вступающий на него должен приобщиться к Священному Писанию, ему необходимо научиться читать и понимать Божественную речь, а именно уметь постигать ее фигуральность.
По мнению Августина, о деяниях, описанных в библейских текстах, следует судить по обстоятельствам. "Нужно внимательно следить, что подобает месту, времени и лицам, чтобы нам не осудить чего-нибудь случайно как преступление". "И что бы в нем (Писании) ни повествовалось такого, это нужно интерпретировать не только исторически или в собственном смысле, но принять и фигурально и пророчески в целях любви или к Богу, или к ближнему, или к тому и другому вместе". В качестве примера автор приводит интерпретацию следующего библейского высказывания: " Дай милосердному, и не принимай грешника ". Вторую часть данного изречения следует интерпретировать "фигурально, поставив вместо слова "грешник" слово "грех", так что получится: " Не принимай его греха ". Вероятно, такая знаковая подстановка или замена и помогает преодолеть кажущуюся постыдность выражения и выйти на праведный смысл. Скрыто предполагается, что при интерпретации всех сомнительных и двусмысленных высказываний, когда "необходимо разузнать, собственная или фигуральная та речь, которую пытаемся понять", необходимо склоняться к мнению – перед нами фигуральная речь. Иного и не дано, не у всякого читателя есть возможность сопоставить оригинал с переводом!
7. Вещь не тождественна самой себе в различных пространствах и в различное время. Поэтому, один и тот же языковой знак, именующий эту вещь, изменяет своезначение. Кроме того, знак меняет свое значение, когда его соотносят с разными вещами.
"Одно и то же слово не означает везде одного и того же". Мы можем сформулировать это следующим образом: в тексте слово не всегда актуализирует свое собственное значение – наиболее известное и распространенное. Слово реагирует на пространственные и временные изменения вещи, которые обусловлены её связями с другими вещами. Именно поэтому слово изменяет свое главное значение.
Кроме того, имя одной вещи может использоваться для обозначения другой вещи. Суть в том, что отношение языка к обозначаемым явлениям не столь уж прочна и непоколебима, она может быть произвольной. Если отношение формы и значения знака конвенционально, то отношение знака к объекту, или отношение обозначения, часто нарушает границы конвенции. Об этом свидетельствует иносказательность, или фигуральность. Последняя создается не за счет семантической расплывчатости, неопределенности или "двусмысленности" языковых знаков, и, как представляется, – за счет знаковости самой называемой и повествуемой действительности. Действительность – знак скрытого в притче смысла. Не о ней идет речь, не ради нее, этой часто псевдодействительности, строится высказывание. Речь идет об истинном смысле, на который она указывает. В таком случае естественный язык выступает в роли знака другого знака. Текст выступает в роли вторичного знака. Отсюда все трудности понимания Писания смертным человеком.
Относительная репрезентативная свобода слова объясняется Августином подобием вещей, сопредельных с обозначаемой вещью. Иначе говоря, сходство вещи, традиционно обозначаемой каким-то словом, с другими вещами делает возможным смещение семиотического отношения. Прочность "языческой" связи слова и вещи не выдерживает испытания. Диалектика знакового отношения гласит: "Поскольку вещи подобны вещам многими способами, то мы не должны думать, будто предписано, например, что некая вещь в неком месте означала бы, по подобию, то, что она, как мы могли бы подумать, означала всегда". О чем это говорит? – О том, что подобие вещей дано, к тому же, не раз и навсегда, а зависит от условий – пространства и времени.
В значении слова Августина интересует не только его соответствие обозначаемой вещи, но и его положительное или отрицательное качество, которое возникает, как следует предположить, опять-таки благодаря свободе знакового отношения. Обозначаемая вещь воспринимается вследствие словесной манипуляции с учетом меняющихся условий обозначения "то как благая, то как злая". Например, слово змей "в зависимости от мест, в которых оно употребляется" имеет различную оценку, ср. " Будьте мудры как змеи " и " Змей хитростью своею прельстил Еву ".
Автор советует объяснять неясное с помощью ясных фрагментов. Речь идет не только о языке объяснения со стороны духовного учителя, но и об изречениях, отрывках последующих или предшествующих, самого Писания, на которые следует делать ссылки при объяснении сомнительных мест.
Сила и творчество августиновской интерпретации опирается на допущение возможности полисмысловой перспективы высказывания. Из одного и того же библейского изречения позволительно выводить множество разных смыслов при условии, конечно, что они не противоречат истине и находят свое подтверждение в других местах Писания. Последнее условие избавит читателя или слушателя от опасности передоверяться своему собственному разуму.
Фигуральность текстов создается с помощью тропов (напр. метафоры, сравнения, иронии), знание которых необходимо для интерпретации.
8. Обучение осуществляется в форме говорения. Учитель, обучая, учится сам. Обучение следует рассматривать как напоминание и воспоминание. Истинным учителем является Бог, поскольку он обучает не словам, а предметам, выражаемым этими словами.
Тесно связаны с проблемами языковых знаков и интерпретации текстов проблемы говорения, учения и познания. Данные проблемы изложены у Августином наиболее полно в его "Трактате об учителе".
Цель говорения – или учить, или учиться. Обучающий с помощью говорения сам учится, поскольку вынужден припоминать. Обучение рассматривается как напоминание и воспоминание . Это положение сформулировано автором, по-видимому, под влиянием философских трудов Платона, который определял процесс познания как припоминание виденного в предшествующей жизни.