Роман Светлов - Книга Вина стр 15.

* * *

Параллельно с Анфестериями или несколько предваряя их в деревнях вокруг Афин греки справляли праздник под названием Эора (греческое "качели"). Он был посвящен мифу об Икарии и Эригоне. На деревьях подвешивались куклы, изображающие женские фигурки, и дети с веселыми песнями раскачивали их. Между храмовыми колоннами крепились настоящие качели, а также созданные из цветов изображения фаллоса, возможно символизирующие Диониса. На качелях сидели девушки, которых раскачивали деревенские парни.

Праздник был веселый, совершенно забывалось, что фигурки на дереве и девушки на качелях символизируют несчастную Эригону и аттических дев, совершивших некогда коллективное самоубийство. Юноши соревновались также в корриде на мехах с вином. Это соревнование символизировало состояние пастухов, по невежеству погубивших Икария.

На рубеже февраля-марта происходили Великие Дионисии, учрежденные еще афинским тираном Писистратом, длившиеся пять дней.

Сначала Дионису приносили в жертву козла, после чего с помпой выносили священное изображение Вакха из городского храма за город, в рощу Академа. По наступлении вечера статую возвращали назад – на этот раз в театр, который становился центром следующих дней празднества.

На сцене театра разыгрывались трагедии, сатировы драмы, позже – комедии. Афинские театральные фестивали были самыми знаменитыми в Элладе, но не единственными. Каждый из греческих городов считал своим долгом иметь театр, чью орхестру украшал обязательный алтарь, посвященный Дионису. Не только в Афинах – во всей Элладе с V в. до н. э. театр превратился в главную эстетическую страсть, с которой могли сравниться лишь более поздние римские цирковые представления. Театр стал центром не только художественной жизни греков. Для трагиков и комедиографов он был политическим и религиозным рупором, и порой воодушевленная театральным представлением толпа направляла политику своего государства самым причудливым образом.

Во время Дионисий продолжались шествия с фаллосом – символическим изображением бога, а также винопитие, поводом к которому могла стать победа какого-либо из участников театрального конкурса. Подобный триумф драматурга Агафона послужил поводом для знаменитой встречи, изображенной Платоном в диалоге "Пир"…

Философ и вино

На первых страницах платоновского диалога "Пир" есть примечательные рассуждения его участников: Павсания и Эриксимаха о том, следует ли им сегодня пить или нет: "Хорошо бы нам, друзья, – сказал Павсаний, – не напиваться допьяна. Я, откровенно говоря, чувствую себя после вчерашней попойки довольно скверно, и мне нужна некоторая передышка, как, впрочем, по-моему, и большинству из вас: вы ведь тоже вчера в этом участвовали; подумайте же, как бы нам пить поумереннее…

– Ну, так нам, кажется, повезло: мне, Аристодему, Федру и остальным, – сказал Эриксимах, – если вы, такие мастера пить, сегодня отказываетесь, – мы-то всегда пьем по капле. Сократ не в счет, он способен пить и не пить, так что, как бы мы ни поступили, он будет доволен…"

Сократ, способный пить и не пить, оставаясь при этом философом, – идеал мудреца, который настолько владеет собой, что способен сохранять ясность ума даже в процессе безудержного возлияния. Античные философы были убеждены, что состояние собранности и благоразумия, которое они способны достичь путем разумения и духовных упражнений, означает полную власть над собой, в том числе и над своей реакцией на хмель. Платон верил, что Сократ именно такой человек, отдающий себе отчет во всех своих словах и поступках. На него не действовало ни опьянение, ни софистические ухищрения собеседников, ни угрозы власть имущих, ни эротические испытания, которые устраивали некоторые из учеников.

От Платона сложно было бы ожидать апологии винопития. Даже в процитированном "Пире" его участники приобщаются не к вину, а к Эросу, именно Любовь делая предметом своих рассуждений. Однако в "Законах" основатель Академии неожиданно обращается к теме вина.

* * *

"Законы" – одно из самых недооцененных сочинений Платона. Этот диалог находится в тени его грандиозного проекта "Государство" и обычно расценивается как попытка дать здравые и приближенные к реалиям своего времени рецепты построения наилучшего государственного устройства. Однако внимательное прочтение "Законов" показывает, что они самодостаточны и не являются тенью "Государства".

Один из самых главных вопросов этого диалога: может ли человек править собой? И ответ его совсем не так оптимистичен, как нам хотелось бы. Чего стоит "психология", излагаемая в "Законах"! Душа, по мнению зрелого Платона, есть соединение двух начал – благого и злого. Поэтому самостоятельно к добродетели может прийти только избранный мудрец – подобный Сократу. Остальные должны быть ведомы кем-то или чем-то. В таком "ведении" участвуют и божественный промысел, и государственные уложения. В каком-то смысле человек – марионетка; следовательно, задача законов – дать ему в помощь опытных кукловодов.

Вино вовсе не изгоняется из правильно устроенного государства. Устами Афинянина – одного из ведущих участников беседы – Платон постулирует, что симпосий – прекрасное место для испытания человеческой породы. Дионисов дар выводит наружу те склонности, которые мы скрываем от других, а порой и от самих себя. Многие черты характера и "породы" человека открываются благодаря гомеопатическому приобщению крови Диониса. Обнажается не только худшее, но и лучшее. Вино раскрепощает, придает человеку, умудренному годами, молодой задор, позволяет ему естественно чувствовать себя даже среди юных созданий.

Ведомые опытными симпосиархами, пиры приводят к единству коллектив свободных граждан и помогают законам установить свою власть над двойной природой человека.

Платон
Законы

Из книги I

Мегилл. …Мне кажется, спартанские постановления относительно удовольствий – лучшие в мире. Ибо наш закон вообще изгоняет из пределов страны то, под влиянием чего люди более всего подпадают сильнейшим удовольствиям, бесчинствам и всяческому безрассудству. Ни в селениях, ни в городах, о которых пекутся спартиаты, ты не увидишь нигде пиршеств и того, что после них неудержимо влечет к удовольствиям всякого рода, и каждый, кто встретит пьяного гуляку, сейчас же налагает на него величайшее наказание, которое уж не снимут под предлогом Дионисийских празднеств. А у вас видел я как-то повозки с такими гуляками, да и в Таренте у наших поселенцев видел я во время Дионисий весь город пьяным. У нас же ничего подобного не бывает.

Афинянин. Все это и тому подобное, лакедемонский гость, достойно похвалы, если только сопровождается известным самообладанием; где же царит распущенность, там это тем более нелепо. Впрочем, любой афинянин мог бы легко задеть тебя, указав на распущенность ваших женщин. Как в Таренте, так и у нас, и у вас все это может быть разрешено, мне кажется, одним словом: это не плохо, а правильно. Удивленному же чужеземцу, видящему необычное для себя зрелище, всякий может ответить: "Не удивляйся, чужеземец! Таков у нас закон. У вас, быть может, есть закон иной, но о том же самом". Дорогие друзья, речь идет у нас теперь не о прочих людях, но о добродетели и недостатках самих законодателей. Поэтому разберемся подробнее в вопросе об опьянении. Ведь это обычай немаловажный и требует для своего распознания недюжинного законодателя. Я не говорю о том, надо ли вообще пить вино или нет, но только об опьянении: надо ли относиться к этому, как скифы, персы, карфагеняне, кельты, иберы, фракийцы – все это племена воинственные, – или же так, как вы? Как ты говоришь, вы от этого обычая воздерживаетесь полностью, скифы же и фракийцы употребляют вообще несмешанное вино – как сами, так и их жены; они льют его на свои одежды и считают этот обычай благим и счастливым. Персы весьма привержены этому обычаю, да и вообще они склонны к роскоши, которую вы отвергаете, однако все это у них более упорядочено, чем у остальных.

Мегилл. Бесценный мой, мы обращаем в бегство всех их, лишь только берем оружие в руки.