Места там хватало только для дивана, набитого конским волосом, маленького кресла и круглого стола, на котором, как и следовало ожидать, стояла ваза с бледными нарциссами, а рядом с ней лежала Библия.
Он посмотрел на Библию и подумал, что помимо выговоров от матери это была еще одна вещь, которую он больше всего ненавидел в детстве. Если ему случалось провиниться, то он должен был переписать количество строчек, соответствовавшее тяжести проступка.
Он уселся на диван; Нэнни стояла, сняв передник и скрестив руки.
– Садитесь, Нэнни, – приказал граф. – Я сказал, что хочу поговорить с вами. Вы рады меня видеть?
– Вы хорошо выглядите, милорд, – сказала Нэнни. – Но осмеливаюсь сказать вам, что все эти бессонные ночи опасны даже для самого крепкого сложения.
– Бессонные ночи? – спросил граф. – А что вы об этом знаете?
– То, что я слышала, мастер Джералд, не всегда было тем, что мне хотелось бы услышать, – с упреком ответила Нэнни.
Граф засмеялся:
– Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать мое здоровье. Я хотел поговорить о вашей матери.
– О моей матери, милорд?
– Она жива?
Нэнни улыбнулась:
– Если бы она была жива, ей исполнилось бы сто два года в июле. Немногие люди доживают до такого возраста.
– Когда она умерла?
– Девять лет будет в следующий день святого Михаила. Нехорошо так говорить, но это был конец ее страданиям.
– Я так и думал, что она умерла, – сказал граф. – А вы, Нэнни, вы регулярно получаете пенсию?
Наступило молчание.
– Да... милорд.
Что-то в ее голосе заставило графа бросить на нее быстрый взгляд.
– В чем дело? – спросил он. – Что-нибудь не так?
– Я бы не сказала, что что-нибудь не так, – ответила Нэнни оправдывающимся тоном, который граф слышал много лет назад в разговорах с его матерью.
– Все в порядке, но что-то может быть не совсем так, как надо, – продолжал настаивать граф. – Скажите мне правду, Нэнни. Мы знакомы столько лет, что можем быть откровенны друг с другом.
– Это правда, мастер Джералд, но я не люблю жаловаться.
– Именно этого я от вас и хочу, – сказал граф. – Я чувствую, что что-то неладно. И хотел бы просить помочь привести все в порядок.
Нэнни Грехем посмотрела на него, как бы для того, чтобы убедиться, что он говорит серьезно, и потом сказала:
– Ну, раз уж вы спрашиваете, милорд, то все сильно подорожало в последнее время, и пенни и шиллинг теперь уже не те, что раньше.
– Вы можете мне сказать, сколько вы получаете каждую неделю? – спросил граф.
– Что я всегда получала, то и получаю, милорд. И все остальные в деревне. Я как-то управляюсь, потому что кое-что шью для жены викария, но другим, конечно, трудновато сводить концы с концами.
Граф сжал губы и, помолчав, сказал:
– Произошла какая-то ошибка, Нэнни, но в будущем это не повторится. Вы и все остальные пенсионеры станете получать втрое больше, чем теперь. И за прошлый год будет выплачено единовременное пособие.
Какое-то время Нэнни Грехем сидела неподвижно, и граф оценил ее умение держать себя в руках. Такой он ее и помнил.
Затем она сказала слегка дрожащим голосом:
– Вы серьезно говорите, милорд?
– Да, я говорю серьезно, – подтвердил граф. – И я должен извиниться, что по недосмотру допустил, чтобы вас так долго обманывали. – Нэнни взглянула на него, и он сказал: – Обманывали – это правильное слово. Вы знаете еще кого-нибудь, кто так же пострадал от этого?
– Я не хотела бы говорить о подозрениях, которые могут оказаться несправедливыми, милорд, – ответила Нэнни. – Но на вашем месте я поговорила бы кое с кем из арендаторов вашей светлости. Я слышала, что они недовольны, но пусть они сами за себя скажут.
– Благодрю вас, Нэнни.
Граф встал, и она тоже поднялась со словами:
– Вы будете заботиться о своем здоровье, мастер Джералд? Вам пора жениться.