Князь В. Мещерский для спасения помещиков от разорения предлагал национализировать землю и отдать ее помещикам обратно в аренду: "всех заёмщиков обратить в вечных арендаторов казны, признав их земли казёнными". Кроме этого, утверждал князь, для борьбы с голодом и пауперизмом "Россия до зареза нуждается в общественных работах", ибо "только в этом обязательном труде… спасение России". "Общественные работы" В. Мещерский дополнял элементами централизованного планирования и развёрстки.
Реставрация крепостничества начнется с 1886 г. с закона о найме на сельхозработы, для борьбы с "нравственною недоброкачественностью" сельского батрака. В том же году его дополнил "ультракрепостнический закон о семейных разделах" среди крестьян. Закрепощение продолжилось в 1889 г. с принятием закона о земских начальниках, устанавливавшего "опеку" над крестьянином и в 1893 г. - о неотчуждаемости крестьянских наделов. И целым рядом других законов, которые вплоть до 1917 г. давали различные политические и экономические привилегии дворянству.
В результате, например, в 1897 г., со 128 млн. дес. крестьянской земли, крестьянин с десятины платил всех государственных налогов и местных сборов 0,63 руб., а с учетом выкупных платежей - 1,35 руб. В то же время, со 102 млн. дес. частновладельческой земли, все налоги и сборы составляли лишь 20 коп. с дес, т.е. в 6,5 раз меньше, чем платило за свои земли крестьянство. В 1899 г. крестьянин платил уже 1,51 руб., в то время как землевладелец - те же 20 коп.
Причину, по которой "нынешние помещичьи хозяйства уничтожаются", в отличие от К. Кавелина, А. Энгельгардт находил не в "плохом и дорогом работнике, а в том, что "Они (помещичьи хозяйства) нелепы, и такое нелепое положение не может существовать вечно. Крепостное право уничтожено, а хотят, чтобы существовали такие же помещичьи хозяйства, какие были при крепостном праве! <…> разве это не нелепица".
По мнению А. Энгельгардта основная причина разорения скрывалась в самом помещике: "Точно так же, как и прежде земледелец не только не работает сам, не умеет работать, но и не распоряжается даже работой потому, что большей частью ничего по хозяйству не смыслит, хозяйством не интересуется, своего хозяйства не знает… Говорить с помещиком о хозяйстве совершенно бесполезно, потому, что они большей частью очень мало в этом деле смыслят. Не говорю уже о теоретических познаниях, - до сих пор я еще не встретил здесь ни одного хозяина…, который бы обладал хотя бы самыми элементарными познаниями в естественных науках и сознательно понимал, что совершается у него в хозяйстве, - но и практических знаний, что удивительно нет".
"Землевладельцев же, которые, подобно американцам - фермерам, работали бы со своим семейством, я <…> не знаю <…>, - писал А. Энгельгардт, - Не знаю и таких землевладельцев из интеллигентных, которые, имея батраков, работали бы сами наряду с батраками, у которых бы батраки, подобно тому, как у американских фермеров, жили бы, ели и пили вместе с хозяином. Не знаю и таких хозяйств, в которых бы все работы производились батраками с помощью машин, а сам хозяин - землевладелец, умеющий работать, понимающий работу и хозяйство, все распоряжался, смотрел за работой, подобно тому, как в больших американских хозяйствах. Ничего подобного у нас нет. И, прежде всего, землевладелец есть барин, работать не умеет, с батраками ничего общего не имеет, и они для него не люди, а только работающие машины".
"Американский мужик и работать умеет, и научен всему, образован. Он интеллигентный человек, учился в школе, понимает около хозяйства, около машин. Пришел с работы - газету читает, свободен - в клуб идет. Ему все вольно. А наш мужик только работать и умеет, но ни об чем никакого понятия, ни знаний, ни образования у него нет. Образованный же интеллигентный человек только разговоры говорить может, а работать не умеет, не может, да если бы и захотел, так боится, позволит ли начальство. У американца труд в почете, а у нас в презрении: это, мол, черняди приличествует". Н. Некрасов обращал внимание на эту данность словами одного из своих литературных героев:
Россия - не неметчина…
Сословья благородные
У нас труду не учатся.
"Помещичье хозяйство в настоящее время <…> только потому еще держится, - отмечал А. Энгельгардт, - что цены на труд баснословно низки". Все помещичье хозяйство держится только на "необыкновенной, ненормальной дешевизне труда". "Крестьянин получает за день работы, на своих харчах, со своими орудиями, не более 15 копеек".
"В сущности, - указывал А. Энгельгардт, - хозяйства эти дают содержание только приказчикам, которые, в особенности их жены, барствуют в этих имениях, представляют самый ненавистный тип лакеев-паразитов, ушедших от народа, презирающих мужика и его труд, мерсикающих ножкой перед своими господами, которые в свою очередь, мерсикают в столицах, не имеющих ни образования, ни занятий, ни даже простого хозяйственного смысла и готовящие своих детей в такие же лакеи-паразиты". "За отсутствием служащих владельцев, эти ничего в хозяйстве не понимающие услуживающие приказчики суть настоящие хозяева имений…"
Помещики выжимали из своих имений все до последнего: земли выпахивались, леса вырубались, окрестные крестьяне разорялись, находясь в долговой кабале у помещика. "Помещики в наших местах всегда вели и теперь ведут истощающую землю хозяйство", - писал А. Энгельгардт. И это при том, что уже за первые 10 лет (1863–1872) помещики получили около 800 млн. рублей выкупных и оброчных платежей, но они, отмечал М. Покровский, "были пущены, в основном на непроизводственные расходы". И действительно, свидетельствовал А. Энгельгардт, "ни в одном хозяйстве нет оборотного капитала. Усадьбы, в которых никто не живет, разрушились…, все лежит в запустении… Большая часть земли пустует под плохим лесом, зарослями, лозняком в виде пустырей, на которых нет ни хлеба, ни травы, ни лесу, а так растет мерзость всякая".
Что касается крестьян, то "работа летом в страду, в помещичьем хозяйстве разоряет мужика, и поэтому на такую работу он идет лишь из крайности…". Для крестьян "сдельные работы в страду в помещичьих хозяйствах - беда, разорение". "Поистине, нелепое положение вещей. Что же тут удивительного, что при всех наших естественных богатствах мы бедствуем. Работает мужик без устали, а все-таки ничего нет".
Когда помещики доводили дело до того, что из останков собственных имений и окрестных крестьян уже выжать было больше нечего, они вновь, как и при крепостном праве, закладывали свои имения под кредиты (в 1870 г. ими было заложено 2,1 млн. дес, в 1880 уже - 12,5 млн.). Отличие от времен крепостного права заключалось в том, что теперь закладывались десятины земли, а не души крестьян.
Задолженность землевладельцев, млн. руб.