Всего за 144.9 руб. Купить полную версию
Затем идут Романовы уже полукровки, с немецкими матерями, в том же четвертом поколении – императрицы Елизавета Петровна и Анна Петровна, герцогиня голштинская, дочери Петра Великого и Екатерины I: остзейской немки, шведки или эстонки, настоящая фамилия которой даже неизвестна: русский плен застал эту таинственную Марту горничной у мартенбургского пастора Глюка, и она долго слыла под его именем, как приемная дочь; затем в современных документах она проходит, в течение десяти лет до 19 февраля 1712 года, когда обвенчался с ней Петр Великий, под фамилиями Сковородской, Скавронской, Веселевской, Василевской и Катерины Михайловой. Потомки крепостной родни императрицы Екатерины получили фамилию графов Скавронских: верный признак, что она не принадлежала им, когда они ходили на барщину. Таких воспоминаний на высоте трона сохранять не любят. В следующем, пятом, поколении – император Петр Второй, сын царевича Алексея Петровича и принцессы Шарлотты Брауншвейгской, и сестра его Наталья.
Злополучный ребенок, предполагавшийся императором России под именем Иоанна Шестого Антоновича, был уже немцем во втором поколении. И отец его Антон Ульрих Брауншвейский, и дед, герцог Мекленбургский, были чистокровные немцы. Мать, Анна Леопольдовна, – русская только по матери, Екатерине Ивановне, герцогине мекленбургской, но немка по отцу и воспитанию. Романовым, вымиравшим к тому времени, несчастнейший малютка приходился, в полном смысле слова, седьмого водою на киселе: правнук, по женской лиши, царя Иоанна Алексеевича и двоюродный внук императрицы Анны Иоанновны.
Так же мало Романов и такой же немец – голштинский герцог Карл Петр Ульрих, посаженный императрицей Елизаветой Петровной править Россией под именем Петра III Феодоровича, сын голштинского герцога Карла Фридриха и Анны Петровны, дочери Петра Великого от немки Марты Скавронской. Смертью "голштинского Романова" кончилась династия Романовых не только фактических, но и номинальных, фиктивных, напридуманных политикой русских благодетелей вроде Бирона, Миниха, Остермана и Алексея Бестужева, – какими поддельными Романовыми были он сам, голштинский протестантский принц, и несчастный Иоанн Антонович также вскоре замкнутый в темнице своей, в Шлиссельбурге. Последней действительной Романовой по крови была, конечно, императрица Елизавета Петровна. Так же нас интересует в настоящем исследовании только вопрос о кровном родстве, определяющем национальность царствующей династии. Я оставляю в стороне споры о законности Елизаветы, как наследницы русского престола, в качестве дочери от "неправого ложа": она родилась в 1709 году, когда Марта Скавронская не была женою Петра I, но и числилась официально замужем за придворным поваром. На этом мотиве был построен заговор против Елизаветы камер-лакея Александра Турчанинова, с товарищами, раскрытый около 15 мая 1742 года. На незаконности рождения Елизаветы с особенным упорством настаивал раскол. Юридическая справедливость, конечно, на стороне этих отрицателей, но вот образец исторической непоследовательности; тот же самый раскол обоготворил преемника Елизаветы, Петра III, хотя он, как сын единокровной и единоутробной сестры ее Анны Петровны, отпрыск того же "неправого ложа", что ставилось в вину Елизавете.
Гвардейский переворот 1762 года, известный под названием "Петербургского действа", посадил на трои Екатерину Вторую, так называемую Великую, – урожденную принцессу Софью Ангальт Цербтскую, немку чистейшей крови, не имевшую ничего общего с Романовыми. "Права" ее на романовский престол лучше всего изображает ее современник, французский дипломат Беранже, писавший 23 июля 1762 года:
"Рассуждая хладнокровно, – нечего сказать, красивая картина для характеристики нации. С одной стороны низвергнут с трона и умерщвлен внук Петра Великого (по женской линии – Петр III), с другой – томится в цепях (в Шлиссельбурге) правнук Иоанна Пятого (но женской линии – Иоанн Антонович), тогда как принцесса Ангальтская узурпирует корону их предков, предпосылая своему воцарению цареубийство…"
Супружеское отношение Екатерины к последнему номинальному Романову, императору Петру III, были крайне несчастны, а его к ней отвратительны. Предполагают, однако, что сын Екатерины, император Павел, прижит ею, все-таки, от законного мужа, императора Петра III, которого она свергла с престола и 6 июля 1762 года убила в Ропше руками своих любовников, братьев Орловых. Предположение это подвергалось многим сомнениям, пищу которым давали: 1) физическое безобразие Павла, уродившегося ни в мать, ни в отца, каким-то случайным чухонцем; 2) беспорядочный разврат Екатерины; 3) не материнское отвращение к своему наследнику; и 4) болезненная, даже злобная щепетильность сыновей Павла Первого, – в особенности, императора Николая, – по отношению к вопросу о законнорожденности отца их. По наиболее распространенной легенде, Павел – плод любовной связи Екатерины с Сергеем Салтыковым. Декабрист Муравьев заплатил жизнью за удовольствие бросить в лицо Николаю I попрек этою родословною. Но всякая недоказанная легенда все-таки не более, как сказка-складка. И именно отвращение Екатерины к сыну, который, со своей стороны, платил ей также совершенно звериною ненавистью, употребил все усилия, чтобы отравить и осквернить ее предсмертные минуты и самые похороны матери обратил в трагически шутовскую казнь ее памяти, – так вот, говорю я, именно взаимное отвращение это является психологическим противопоказанием салтыковской гипотезе.
Салтыков был красавец, и Екатерина любила его искренно. Откуда же взяться сыну-уроду? И за что ненависть? Екатерина имела немало внебрачных детей и, хотя особенно нужной и страстной матерью она не выказала себя ни к одному из них, однако этим чадам любви нечем было упрекнуть свою царственную родительницу: все они получали блестящее воспитание, титулы, карьеру, громадные богатства. Бобринский был осыпан щедротами Екатерины не только откровенно, но даже как-то подчеркнуто, будто напоказ пред целой Европою. И до сих пор Бобринские – одна из самых богатых и влиятельных дворянских фамилий в России, – фанатические приверженцы автократии и, так сказать, косвенные столпы Романова дома, столь близкого им по общей родоначальнице. Еще недавно современный глава рода Бобринских явился организатором пресловутой стародворянской депутации, представшей Николаю II в Царскосельском дворце с советом, похожим на приказ: стоять за самодержавные предания, не уступая ни пяди.
Судьба других детей Екатерины была менее счастлива, но не по вине матери, а просто они умирали слишком молодыми, сперва погибнув нравственно, избалованные подлой лестью и роскошью двора, потом – надломленные опасностями своего двусмысленного положения. Так что из всех нарождений Екатерины сердце ее было глухо закрыто лишь для Павла, и эта исключительность скорее говорит за его законное происхождение, чем против него. Женщине с умом, характером и талантами Екатерины нелегко было семнадцатилетнее иго брака, в котором и муж, и Елизавета низвели ее до постыдно пассивной, исключительно физической роли самки-производительницы, нелюбимой, презираемой, ругаемой за то, что она "не оправдывает династических ожиданий.
Судьбу Екатерины в царствование Елизаветы несколько напоминает чрезвычайно хмурое отношение русских монархистов-патриотов к нынешней императрице Александре Федоровне до рождения ею цесаревича Алексия. Прибавьте же к этому грубость тогдашнего века, самодурскую властность и распутную подозрительность Елизаветы, пьяный хаос и позолоченную грязь ее бесстыдного двора. Да и как ни безнадежно плох Николай II в качестве государя, все же он, по общим отзывам знающих людей, в частной жизни человек приличный, семьи своей в ад не обращает и – не имей он несчастья и преступления быть русским императором, был бы очень милым и спокойным буржуа: мирным мужем своей жены и отцом своих детей. Но ведь недаром Ключевский не нашел для Петра III иной характеристики, кроме "скомороха!" Петр III – фигура столь необычайной низости и пошлости общежитий, точно его, как Достоевский о ком-то выразился, сорок лакеев сочиняло! Павел оставался для Екатерины живым памятником свергнутого брачного ига, оскорбительно рабских, хуже, чем наложнических отношений к пьяному, грязному, сальному шуту, которого она ненавидела и при жизни, и в памяти всей полнотой и силой своей огромной души. Бедный памятник был не виноват в том, что он явился на свет, – но диво ли, что озлобленная мать отразила на памятнике ненависть к трупу, который под ним зарыла?