Всего за 149 руб. Купить полную версию
В письме к Константину Федину, только что ставшему соредактором журнала "Книга и революция", Чуковский обращал внимание адресата на немецкий перевод "Двенадцати" Блока, замечательно выполненный Грегором. "Сейчас, - добавлял Чуковский, - Грегор переводит моего "Крокодила"". Таким образом, пути "Крокодила" и "Двенадцати" вновь пересеклись - в работе немецкого переводчика.
На контртитуле "Приключений Крокодила Крокодиловича", изданных Петросоветом в 1919 году, приютилась надпись: "Посвящаю эту книгу своим глубокоуважаемым детям - Бобе, Лиде, Коле" (в позднейших изданиях было добавлено: "и Муре"). Эта надпись - почти незаметная - должна быть замечена и оценена, так как она тоже своего рода событие в детской литературе: "глубокоуважаемым детям"…
Детей всегда любили и ласкали, заботились о них, как могли, иногда баловали, слегка или изрядно бранили за шалости, учили, воспитывали и так далее, но разве их когда-нибудь уважали? Кажется, даже вопроса об уважении не возникало - ведь они дети! Как писал польский педагог Януш Корчак, человечество в своем развитии открывало одно несправедливое неравенство за другим - и стремилось их преодолеть: социальное неравенство классов, неравенство господствующих и угнетенных наций, неравенство мужчины и женщины в обществе и семье. Пришла пора, полагал Корчак, осознать и преодолеть неравенство взрослых и детей, научиться чтить в ребенке - человека.
Посвятительная надпись Чуковского на "Крокодиле" - неопознанный первый манифест новой литературы для детей, декларация права ребенка на уважение.
VIII
Тут, казалось бы, можно остановить рассказ о "Крокодиле": состоялась издательская судьба сказки, да и читателями он не был обижен, чего же еще? Но шло первое десятилетие советской власти, двадцатые годы, будто бы замечательно либеральные - по бытовавшей долгое время советской же легенде, и коммунистическая полицейщина, одну за другой захватывая все сферы и все этажи общественной жизни, добралась довольно скоро и до детской литературы, такой, казалось бы, невинно-периферийной. Зарубежная исследовательница советской детской литературы 1920-х-1930-х годов назвала свою книгу "Крокодилы и комиссары" - это название как нельзя лучше подошло бы для следующего раздела повествования о первой сказке Чуковского.
Тяготы гражданской войны, ужасающее положение петроградской интеллигенции, задавленной голодом и арестами, нарастающий идеологический и физический террор, по-видимому, отразились в новом замысле сказочника. Летом 1920 года Чуковский "придумал сюжет продолжения своего "Крокодила". Такой: звери захватили город и зажили в нем на одних правах с людьми. Но люди затеяли свергнуть звериное иго. И кончилось тем, что звери посадили всех людей в клетку, и теперь люди - в Зоологическом саду - а звери ходят и щекочут их тросточками. Ваня Васильчиков спасает их". Этот замысел не был осуществлен, спасение на этот раз не состоялось.
Не случайно в первоначальных набросках к тираноборческому "Тараканищу" ("Красному Таракану" - согласно одному из ранних названий сказки), то есть почти сразу вслед за "Крокодилом", появились такие строчки:
И сказал ягуар:
Я теперь комиссар
Комиссар, комиссар, комиссарище
И прошу подчиняться, товарищи,
Становитесь, товарищи, в очередь!
Разумеется, не могло быть и речи о включении этих строк в опубликованный текст сказки, они так и остались в рабочей тетради Чуковского. С середины 1920-х годов нападки на "крокодилиады" - и прежде всего на "Крокодила", их родоначальника, - вместе с громогласными требованиями запретить все сказки Чуковского приобрели шквальный характер. Никто из хулителей и запретителей не подвергал сомнению талантливость этих произведений, но и самая их талантливость рассматривалась как негативное качество: чем талантливей, тем хуже, тем опасней и вреднее. Мол, талантливость сказок Чуковского - что-то вроде привлекательной для читателей облатки, скрывающей ядовитую пилюлю буржуазности. Для обозначения всех тех ужасов, которые несут в себе эти сказки, было придумано и введено в оборот пугающее словцо "чуковщина" (созданное по образцу названий самых мрачных явлений отечественной истории: "бироновщины", "пугачевщины" или "распутинщины"). Борьба с "чуковщиной" стала знаменем леворадикальной критики и педагогики.
К. Свердлова писала о "чуковщине" как об антисоветском сговоре "части писательской интеллигенции". Некоторые из ее инвектив уместней было бы предъявить не Чуковскому, а его предшественникам, традицию которых сказочник оспаривал "Крокодилом", - например, "культ хилого, рафинированного ребенка, мещански-интеллигентской детской". Другие обвинения - очень опасные по тем временам - способны озадачить нынешнего читателя: Чуковскому ставились в вину "боязнь разорвать с корнями "национально-народного" (в кавычках! - М. П.) (…) культ и возведение в философию "мелочей", нелепиц (…) неорганизованных ритмов "национальной поэзии" (снова в кавычках! - М. П.) (…) культ отмирающей семьи и мещанского детства…"
На борьбу с "чуковщиной" был мобилизован "голос народа": общее собрание родителей Кремлевского детсада постановило "не читать детям этих книг, протестовать в печати против издания книг авторов этого направления".
Они добились своего: в 1926 году ленинградский Гублит (т. е. орган политической цензуры) бессрочно запретил "Крокодила" к переизданию. Литератор 1920-х годов, еще не вполне освоившись в наступившей новой бравой эпохе, простодушно полагал, что с цензурой можно объясниться, как это делали в своем девятнадцатом веке Некрасов и его современники. Чуковский вступил в объяснения с цензурой: 26 октября 1926 года написал заявление заведующему ленинградским Гублитом.
I.
Я могу гордиться тем, что я положил основание новой детской литературе. Будущий историк этой литературы отметит, что именно с моего "Крокодила" началось полное обновление ее ритмов, ее образов, ее словаря.
Дворянская и чиновничья среда, где культивировалось "Задушевное слово", была разрушена до основания. Революция создала новое поколение детей, которое потребовало от своей литературы нового языка, нового стиля, новых ритмов, - и моя поэма в каждой своей запятой шла навстречу этим новым требованиям. Оттого-то вся новая малолетняя Русь заучила эту поэму наизусть (…)
II.
Поэтому был весьма изумлен, когда узнал, что Гублит не нашел возможным разрешить четвертое издание этой книги, сочтя ее опасной и вредной.
Я был уверен, что если ее сюжет в кое-каких местах и не отвечает тем (вполне основательным) требованиям, которые теперь предъявляются к детским стихам, то ее стиль, ее форма, ее стиховая структура, ее общее направление вполне гармонируют с тем новым ребенком, которого создала революция. Так до сих пор смотрели на дело многие большие коммунисты. Ленинградский совет рабочих и крестьянских депутатов не побоялся в самые бурные годы издать эту книгу в огромном числе экземпляров, а впоследствии ее дважды перепечатывали в Госиздате.
Никак не могу понять, почему советская власть на девятом году революции внезапно сочла эту книгу столь вредной.